-- Мне кажется, Морис, что я убью тебя, -- сказал Диксмер. -- Ты что-то слишком дрожишь.
-- А мне кажется, Диксмер, что, напротив, я убью тебя, -- отвечал Морис, взяв в руки саблю и старательно загораживая ему путь к отступлению. -- Да, я убью тебя, а потом выну из твоего бумажника пропуск, подписанный тюремным регистратором... О, не застегивай фрака, это напрасно; сабля моя распорет его, хотя бы он был медный, как древние латы.
-- И ты возьмешь эту бумагу? -- произнес Диксмер задыхающимся голосом.
-- Да, я воспользуюсь этой бумагой; я пойду с ней к Женевьеве; я сяду возле нее в позорную телегу; я стану говорить ей на ухо, покуда она будет жива, что я люблю ее, и когда упадет ее голова, скажу: "Я любил тебя".
Диксмер сделал движение левой рукой, чтобы выхватить бумагу из правой руки и бросить бумажник в реку; но сабля Мориса, быстрая, как молния, и острая, как топор, почти отсекла ее кисть.
Раненый вскрикнул, опустив изувеченную руку, и стал в наступательную позу.
Под мрачными сводами завязалась страшная борьба; два человека, заключенные в таком тесном пространстве, что удары, так сказать, не могли на волос промахнуться мимо тела, два человека скользили по сырой плите и едва держались за стенки клоаки. Накал борьбы возрастал вместе с нетерпением сражавшихся. Диксмер чувствовал, как из него текла кровь, и, понимая, что силы его иссякнут с кровью, нанес такой сильный удар Морису, что тот вынужден был отступить на шаг; левая нога его поскользнулась, и противник ткнул его в грудь острием сабли. Но Морис, несмотря на то, что упал на колени, быстро поднял левой рукой саблю и поставил ее против Диксмера, который в бешенстве, поскользнувшись на покатости, наткнулся на нее, и она вошла в его тело...
Подземелье огласилось воплем проклятья; потом два тела скатились до края свода.
Встал только один Морис, обагренный кровью... но кровью своего врага.
Он вынул саблю из его тела, но, по мере того, как вынимал, казалось, что на клинке еще отзывалось последнее дыхание жизни, колебавшей нервным трепетом члены Диксмера.