Глухой шумъ паденія, кровь, далеко брызнувшая изъ трупа, поразили ужасомъ даже герцога. Но это чувство было мимолетпо; любопытство взяло верхъ, и всѣ подошли на нѣсколько шаговъ, чтобъ освѣтить и разсмотрѣть жертву.
Увидѣли сѣдые волосы, почтенное лицо, руки, скорченныя смертью.
-- Адмиралъ! воскликнули вдругъ голосовъ двадцать, и вдругъ замолкли.
-- Да, адмиралъ. Это точно онъ, сказалъ герцогъ, подходя къ трупу, чтобъ молча насладиться зрѣлищемъ.
-- Адмиралъ! адмиралъ! повторили въ-полголоса всѣ свидѣтели этой ужасной сцены, тѣснясь другъ къ другу и робко приближаясь къ павшему старику.
-- А! Вотъ ты наконецъ! сказалъ торжествуя Гизъ.-- Ты велѣлъ убить отца моего,-- я мщу.
И онъ осмѣлился наступить на грудь протестантскаго героя. Но въ ту же минуту глаза умирающаго открылись съ усиліемъ, окровавленная, раздробленная рука его вздрогнула въ послѣдній разъ, и.адмиралъ, не измѣняя своей неподвижности, проговорилъ гробовымъ голосомъ:
-- Генрихъ Гизъ! Пріидетъ день, когда ты также почувствуешь на груди твоей ногу убійцы... Я не убивалъ твоего отца... Будь проклятъ!
Герцогъ, дрожа и блѣднѣя невольно, почувствовалъ, какъ холодъ пробѣжалъ по его костямъ. Онъ повелъ рукою по лбу, какъ-будто желая отогнать мрачное видѣніе. Когда онъ опустилъ руку и снова осмѣлился взглянуть за адмирала, -- глаза убитаго были закрыты, рука неподвижна, и черная кровь заступила за губахъ его мѣсто словъ, только-что произнесенныхъ.
Герцогъ поднялъ шпагу съ смѣлостью отчаянья.