Маргерита улыбнулась, и, взявъ съ Коконна слово молчать, разсказала ему, какъ ла-Моль спасся въ окно. Что касается до мѣста его убѣжища, какъ неотступно ни просилъ Пьемонтецъ открыть его, она сохранила глубочайшее молчаніе. Коконна былъ удовлетворенъ только въ-половину; онъ пустился даже въ дипломатическіе намеки самаго высокаго полета. Изъ нихъ Маргерита ясно увидѣла, что герцогу д'Алансону не меньше Коконна хотѣлось узнать, что сдѣлалось съ ла-Молемъ.
-- Если вы уже непремѣнно хотите узнать что-нибудь положительное на счетъ вашего друга, сказала она:-- спросите у короля наваррскаго: онъ одинъ имѣетъ право говорить. Что касается до меня, я только могу вамъ сказать, что тотъ, кого вы ищете, живъ. Повѣрьте моему слову.
-- Я имѣю на это еще сильнѣйшее доказательство: ваши прекрасные глаза не плакали.
Съ этими словами, думая, что уже нечего прибавить къ фразѣ, которая имѣла двойное достоинство: выразила его мысль и высокое мнѣніе его о ла-Молѣ, -- Коконна вышелъ, раздумывая, какъ бы помириться съ герцогинею, не для нея собственно, а чтобъ узнать отъ нея то, чего не могъ узнать отъ Маргериты.
Глубокая скорбь -- положеніе анормальное, и душа сбрасываетъ съ себя это иго при первой возможности. Мысль -- разстаться съ Маргеритой, сначала сжала сердце ла-Моля. Онъ согласился бѣжать не столько для сохраненія своей жизни, сколько для спасенія репутаціи Маргериты.
На другой же день вечеромъ, онъ возвратился, чтобъ увидѣть Маргериту на балконѣ. Маргерита, -- какъ-будто какой-то тайный голосъ извѣстилъ ее о возвращеніи друга,-- провела весь вечеръ у окна. Они увидѣлись съ невыразимымъ блаженствомъ запрещеннаго удовольствія. Опасность имѣла даже свою привлекательность для меланхолической и романической души ла-Моля. Такъ-какъ истинно-влюбленный счастливъ только въ тѣ минуты, когда видитъ или обладаетъ, и страдаетъ во все остальное время, ла-Моль горячо принялся улаживать дѣло, которое должно было возвратить ему Маргериту, то-есть бѣгство короля наваррскаго.
Маргерита, съ своей стороны, вполнѣ предалась наслажденію быть любимой такъ чистосердечно. Иногда она сердилась на себя за эту слабость; мужественный духъ ея презиралъ жалкую простую любовь. Нечувствительная къ мелочамъ, которыя для нѣжныхъ душъ составляютъ самое сладкое, самое завидное блаженство, она была довольна днемъ, по-крайней-мѣрѣ довольна окончаніемъ его, если вышедъ, часовъ въ девять вечера, на балконъ, она замѣчала на набережной, въ тѣни, мужчину, приложившаго руку къ сердцу или губамъ. Иногда изъ маленькой ручки летѣла къ ногамъ его записка съ завернутою въ ней бездѣлкою -- не столько для него драгоцѣнною по своему золоту, сколько потому, что она принадлежала ей. Ла-Моль, какъ коршунъ, бросался на добычу, прижималъ ее къ сердцу, и Маргерита уходила съ балкона только тогда, когда замолкалъ вдали топотъ его лошади, прискакавшей во весь опоръ и удаляющейся медленнымъ, лѣнивымъ шагомъ, какъ-будто она была сдѣлана изъ дерева, подобно коню, погубившему Трою.
Вотъ почему Маргерита была спокойна на-счетъ участи ла-Моля, которому, впрочемъ, опасаясь шпіоновъ, отказывала въ просьбѣ видѣться иначе. Эти свиданія продолжались ежедневно со времени его бѣгства. Между-тѣмъ, день, назначенный для пріема пословъ, приближался.
Наканунѣ этого дня, часовъ въ девять вечера, когда всѣ въ Луврѣ были заняты приготовленіями, Маргерита отворила окно и вышла на балконъ. Едва только показалась она, какъ ла-Моль, не дожидаясь записки Маргериты, бросилъ ей свою, которая и упала къ ногамъ ея. Маргерита догадалась, что въ этомъ посланіи заключается что-нибудь особенное, и вошла въ комнату, чтобъ прочесть его.
На первой страницѣ было написано;