Говорили, что ла-Моль умиралъ не признавшись ни въ одномъ изъ взведенныхъ на него преступленій, но что Коконна не вынесъ пытки и открылъ все.
Со всѣхъ сторонъ кричали:
-- Смотрите! Вонъ рыжій-то! Онъ признался, онъ все разсказалъ. Низкій человѣкъ! Онъ виноватъ въ смерти своего товарища. Другой -- молодецъ! ни въ чемъ не сознался.
Молодые люди слышали очень-хорошо похвалы и брань народа. Ла-Моль пожималъ руку своего друга, и высокое презрѣніе изображалось за лицѣ Пьемонтца. Онъ смотрѣлъ на глупую толпу съ высоты позорной тележки, какъ смотрѣлъ бы на нее съ торжественной колесницы.
Несчастіе совершило свое небесное дѣло: оно облагородило лицо Коконна, какъ смерть готова была освятить его душу.
-- Скоро мы пріѣдемъ? спросилъ ла-Моль.-- Мнѣ тяжело; я, кажется, упаду въ обморокъ.
-- Постой, ла-Моль. Мы сейчасъ проѣдемъ мимо Улицы-Тизонъ и Клош-Персе; посмотри.
-- О! Приподыми меня! Дай еще разъ взглянуть за этотъ домъ блаженства!
Коконна протянулъ руку и коснулся плеча палача. Кабошъ сидѣлъ на передкѣ и правилъ лошадью.
-- Сдѣлай милость, сказалъ онъ:-- остановись на минуту передъ Улицею-Тизонъ.