Бонасье был труслив и жаден, но жену свою он любил: он растрогался. Пятидесятилетнему мужу трудно долго сердиться на двадцатипятилетнюю жену. Г-жа Бонасье увидела, что он колеблется.
- Ну как же? Вы решились?
- Но дорогая моя, подумайте сами: чего вы требуете от меня? Лондон находится далеко, очень далеко от Парижа, к тому же возможно, что ваше поручение связано с опасностями.
- Не всё ли равно, раз вы избежите их!
- Знаете что, госпожа Бонасье? - сказал галантерейщик. - Знаете что: я решительно отказываюсь. Интриги меня пугают. Я-то ведь видел Бастилию! Бр-р-р! Это ужас - Бастилия! Стоит мне вспомнить, так мороз по коже подирает. Мне грозили пытками! А знаете ли вы, что такое пытки? Деревянные клинья загоняют между пальцами ноги, пока не треснут кости… Нет, решительно нет! Я не поеду. А почему бы, чёрт возьми, вам не поехать самой? Мне начинает казаться, что я вообще был до сих пор в заблуждении на ваш счёт: мне кажется, что вы мужчина, да ещё из самых отчаянных.
- А вы… вы - женщина, жалкая женщина, глупая и тупая! Ах! Вы трусите? Хорошо. В таком случае, я сию же минуту заставлю именем королевы арестовать вас, и вас засадят в ту самую Бастилию, которой вы так боитесь!
Бонасье впал в глубокую задумчивость. Он обстоятельно взвесил в своём мозгу, с чьей стороны грозит большая опасность - со стороны ли кардинала или со стороны королевы. Гнев кардинала был куда опаснее.
- Прикажете арестовать меня именем королевы? - сказал он наконец. - А я сошлюсь на его высокопреосвященство.
Тут только г-жа Бонасье поняла, что зашла чересчур далеко, и ужаснулась. Со страхом вглядывалась она в это тупое лицо, на котором выражалась непоколебимая решимость перетрусившего глупца.
- Хорошо, - сказала она. - Возможно, что вы в конце концов правы. Мужчина лучше разбирается в политике, особенно вы, господин Бонасье, раз вам довелось беседовать с кардиналом. И всё же мне очень обидно, - добавила она, - что мой муж, человек, на любовь которого я, казалось, могла положиться, не пожелал исполнить мою прихоть.