- Вот в этом-то вся подлость! - ответила миледи. - Будь это английское клеймо!.. Надо было бы ещё доказать, какой суд приговорил меня к этому наказанию, и я могла бы подать жалобу во все суды государства. А французское клеймо… О, им я была надёжно заклеймена!
Это было слишком для Фельтона.
Бледный, недвижимый, подавленный ужасным признанием миледи, ослеплённый сверхъестественной красотой этой женщины, показавшей ему свою наготу с бесстыдством, которое он принял за особое величие души, он упал перед ней на колени, как это делали первые христиане перед непорочными святыми мучениками, которых императоры, гонители христианства, предавали в цирке на потеху кровожадной черни. Клеймо перестало существовать для него, осталась одна красота.
- Простите! Простите! - восклицал Фельтон. - О, простите мне!
Миледи прочла в его глазах: люблю, люблю!
- Простить вам - что? - спросила она.
- Простите мне, что я примкнул к вашим гонителям.
Миледи протянула ему руку.
- Такая прекрасная, такая молодая! - воскликнул Фельтон, покрывая её руку поцелуями.
Миледи подарила его одним из тех взглядов, которые раба делают королём.