Онъ подошелъ къ стѣнѣ и сдѣлалъ попытку влѣзть на нее, но стѣна была только что оштукатурена, и д'Артаньянъ вернулся, безполезно поломавши себѣ ногти.
Въ эту минуту онъ увидѣлъ деревья, листья которыхъ продолжали серебриться отъ падающаго на нихъ свѣта, и такъ какъ вѣтви одного изъ нихъ выступали на дорогу, то онъ и заключилъ, что, взобравшись на ихъ середину, онъ могъ бы взглядомъ проникнуть во внутренность павильона.
Съ деревомъ сладить было легче; къ тому же, д'Артаньяну было не болѣе двадцати лѣтъ, а потому, слѣдовательно, онъ еще помнилъ свои школьныя похожденія. Въ одну минуту онъ взобрался на дерево и черезъ освѣщенныя окна устремилъ глаза во внутренность павильона.
Д'Артаньянъ увидѣлъ странное явленіе, заставившее его задрожать съ ногъ до головы: мягкій, ровный свѣтъ лампы освѣщалъ картину страшнаго безпорядка; одно оконное стекло было разбито, дверь выломана и, на половину сломанная, висѣла на петляхъ; столъ, на которомъ, очевидно, былъ приготовленъ великолѣпный ужинъ, валялся на полу; разбитыя бутылки, раздавленные фрукты покрывали паркетный полъ; все доказывало, что въ этой комнатѣ происходила жестокая, отчаянная борьба; д'Артаньяну показалось даже, что посреди этого страннаго безпорядка были клочки одежды, а на скатерти и на занавѣскахъ -- кровяныя пятна.
Онъ поспѣшилъ слѣзть съ дерева со страшнымъ біеніемъ сердца; ему хотѣлось видѣть, не найдется ли другихъ слѣдовъ насилія.
Слабый, мягкій свѣтъ продолжалъ мерцать среди ночной тишины; д'Артаньянъ замѣтилъ тогда то, чего не замѣчалъ прежде, такъ какъ ничто не побуждало его обратить на это вниманія, а именно, что на землѣ, мѣстами утоптанной, мѣстами изрытой, виднѣлись смѣшанные слѣды человѣческихъ ногъ и лошадиныхъ копытъ. И кромѣ того, колеса кареты, повидимому пріѣхавшей изъ Парижа, образовали въ рыхлой землѣ глубокую колею, которая не шла дальше павильона и заворачивала обратно къ Парижу.
Наконецъ, продолжая свои изслѣдованія, д'Артаньянъ нашелъ около стѣны разорванную женскую перчатку. Впрочемъ, эта перчатка во всѣхъ тѣхъ мѣстахъ, гдѣ она не коснулась грязной земли, была безупречной чистоты и свѣжести. Эта была одна изъ тѣхъ раздушенныхъ перчатокъ, которыя любовники такъ любятъ срывать съ хорошенькой руки.
По мѣрѣ того, какъ д'Артаньянъ продолжалъ свои изслѣдованія, его лобъ все болѣе и болѣе покрывался холоднымъ, обильнымъ потомъ, сердце сжималось ужасной тоской, дыханіе сдѣлалось прерывистымъ, а между тѣмъ, чтобы успокоить себя, онъ говорилъ, что, можетъ быть, этотъ павильонъ не имѣетъ ничего общаго съ г-жой Бонасье, что молодая женщина назначила ему свиданіе передъ павильономъ, а не въ самомъ павильонѣ; что ее могла задержать въ Парижѣ служба, можетъ быть даже ревность мужа.
Но какъ стѣна, пробитая брешью, всѣ эти размышленія были разрушены, уничтожены чувствомъ душевной печали, которая въ нѣкоторыхъ случаяхъ овладѣваетъ всѣмъ нашимъ существомъ и громко говоритъ и во всемъ указываетъ намъ, что насъ ожидаетъ большое несчастіе.
Тогда д'Артаньянъ точно обезумѣлъ: онъ побѣжалъ на большую дорогу, пошелъ тѣмъ же путемъ, какимъ пришелъ раньше, дошелъ до парома и сталъ разспрашивать перевозчика.