Д'Артаньянъ пожелалъ ему, чтобы отвѣтъ этотъ былъ благопріятенъ и пришелъ какъ можно скорѣе. Поручивъ затѣмъ Портоса попеченіямъ Мускетона и заплативъ по счету въ гостиницѣ, онъ снова пустился въ путь съ Плянше, у котораго въ поводу оказалось уже одной лошадью меньше.
XXVI.
Тезисъ Арамиса.
Д'Артаньянъ ничего не сказалъ Портосу объ его ранѣ и о женѣ прокурора. Беарнецъ нашъ, несмотря на молодость, былъ малый очень неглупый. Онъ притворился, что вѣритъ всему, что разсказывалъ ему кичливый мушкетеръ, будучи убѣжденъ, что вывѣданная противъ его желанія тайна уязвитъ его самолюбіе и гордость и испортитъ дружбу. Онъ зналъ, что всегда имѣешь нравственное превосходство надъ тѣми, чью жизнь знаешь. Притомъ, составивъ себѣ планы будущихъ интригъ, д'Артаньянъ рѣшилъ обратить своихъ трехъ товарищей въ орудіе своей карьеры и былъ вовсе не прочь заблаговременно соединить въ своихъ рукахъ невидимыя нити, посредствомъ которыхъ предполагалъ управлять своими друзьями.
Между тѣмъ въ теченіе всей дороги глубокая грусть сжимала его сердце. Онъ думалъ о молоденькой и хорошенькой Бонасье, которая пожертвовала собой, но спѣшимъ оговориться, что грусть молодого человѣка происходила не столько изъ сожалѣнія объ утраченномъ личномъ счастіи, сколько изъ боязни, чтобы не случилось какой-нибудь бѣды съ этой бѣдной женщиной. Для него не было сомнѣнія, что она была жертвой мщенія кардинала, а всѣмъ было извѣстно, что мщеніе его высокопреосвященства было ужасно. Какимъ образомъ кардиналъ пощадилъ его самого, д'Артаньянъ не понималъ, но это открылъ бы ему де-Кавуа.
Ничто такъ не сокращаетъ времени и не укорачиваетъ дороги, какъ какая-нибудь мысль, поглощающая всѣ чувства и способности занятаго ею человѣка. Внѣшнее существованіе кажется тогда какимъ-то сномъ, а мысль эта -- грезой. Подъ вліяніемъ ея время теряетъ опредѣленность, а пространство -- измѣреніе. Изъ одного мѣста выѣзжаютъ, пріѣзжаютъ въ другое. Вотъ и все. О пройденномъ пути въ вашей памяти остается какой-то смутный туманъ, въ которомъ стушевываются тысячи неопредѣленныхъ образовъ деревьевъ, горъ и пейзажей.
Подъ вліяніемъ подобной галлюцинаціи, д'Артаньянъ проѣхалъ шесть или восемь лье, которыя отдѣляютъ Шантильи отъ Кревкора, тѣмъ аллюромъ, какимъ угодно было идти самому коню, и положительно не помнилъ о томъ, что встрѣчалось или видѣлось ему на пути къ этой деревнѣ.
Въ ней только онъ пришелъ въ себя, встряхнулся, и, увидѣвъ кабачокъ, въ которомъ онъ оставилъ Арамиса, пустилъ лошадь рысью и подъѣхалъ къ дверямъ. На этотъ разъ встрѣтилъ его не хозяинъ, а хозяйка. Будучи хорошимъ физіономистомъ, д'Артаньянъ но одному взгляду на толстую и веселую фигуру этой особы понялъ, что скрытничать съ нею нѣтъ никакой нужды, какъ и опасаться чего-нибудь отъ такой радостной физіономіи.
-- Милая моя, спросилъ д'Артаньянъ:-- не можете ли вы сообщить мнѣ, что сталось съ однимъ изъ моихъ друзей, котораго мы были вынуждены оставить здѣсь дней десять тому назадъ?
-- Красивый молодой человѣкъ двадцати-трехъ, двадцати-четырехъ лѣтъ, стройный и любезный?