Милэди взглянула на офицера съ тѣмъ страшнымъ выраженіемъ, которое иногда появлялось на ея лицѣ и въ рѣдкихъ случаяхъ не производило должнаго впечатлѣнія; глаза ея сверкали въ темнотѣ отъ гнѣва. Молодой человѣкъ оставался попрежнему безстрастнымъ зрителемъ.
Милэди хотѣла открыть дверцу и выскочить.
-- Берегитесь, сударыня, хладнокровно сказалъ молодой человѣкъ:-- если выскочите, то убьетесь.
Милэди опять сѣла, дрожа отъ гнѣва; офицеръ наклонился, поглядѣлъ на нее и, казалось, былъ удивленъ при видѣ этого лица, прежде такого красиваго, а теперь искаженнаго бѣшенымъ гнѣвомъ и сдѣлавшагося почти отвратительнымъ. Хитрое созданье сообразило, что она вредитъ себѣ, давая возможность видѣть состояніе души своей; черты лица ея прояснились, и она сказала жалобнымъ голосомъ:
-- Ради Бога, скажите мнѣ, должна ли я приписать вашему правительству или какому-нибудь моему врагу то насиліе, которому я подверглась?
-- Вамъ не дѣлаютъ никакого насилія, сударыня, и все, чему вы подверглись, есть только простая мѣра предосторожности, которую мы обязаны принимать относительно всѣхъ пріѣзжающихъ въ Англію.
-- Такъ вы меня не знаете вовсе?
-- Я въ первый разъ имѣю честь видѣть васъ.
-- И, скажите по совѣсти, у васъ нѣтъ никакой личной причины ненавидѣть меня?
-- Никакой, клянусь вамъ.