Въ голосѣ молодого человѣка было столько спокойствія, хладнокровія и даже нѣжности, что милэди успокоилась.
Наконецъ, проѣхавши приблизительно около часу, карета остановилась передъ желѣзною рѣшеткой, за которой дорога вела къ массивному, уединенному, строгаго стиля старинному замку. Въ то время, какъ колеса покатились по мелкому песку, до милэди донесся сильный шумъ, въ которомъ она узнала ревъ волнъ, ударявшихся о крутой берегъ. Карета проѣхала подъ двумя сводами и наконецъ остановилась въ закрытомъ съ четырехъ сторонъ темномъ дворѣ; тотчасъ же дверца кареты отворилась, молодой человѣкъ легко выпрыгнулъ и предложилъ руку милэди, которая на нее оперлась и вышла довольно спокойно.
-- Все-таки, сказала милэди, поглядѣвъ вокругъ себя и переведя свой взглядъ на молодого офицера съ самой пріятной улыбкой,-- я плѣнница; но это ненадолго, я въ этомъ увѣрена, прибавила она,-- моя совѣсть и ваша любезность ручаются мнѣ въ этомъ.
Какъ ни былъ лестенъ этотъ комплиментъ, офицеръ все-таки ничего не отвѣтилъ, но, вынувъ изъ-за пояса маленькій серебряный свистокъ, похожій на тѣ, которые употребляются боцманами на военныхъ корабляхъ, онъ свистнулъ три раза на разные тона; тогда появились нѣсколько человѣкъ, распрягли усталыхъ лошадей, отъ которыхъ шелъ паръ, и поставили карету въ сарай.
Послѣ этого офицеръ со своей прежней спокойной вѣжливостью пригласилъ плѣнницу войти въ домъ. Она, съ тою же улыбкой на лицѣ, взяла его подъ руку и вошла съ нимъ въ низкую со сводомъ дверь, которая только въ глубинѣ была освѣщена и вела къ каменной круглой лѣстницѣ; затѣмъ они остановились передъ массивной дверью; молодой человѣкъ вложилъ въ замокъ ключъ, бывшій при немъ; дверь тяжело повернулась на петляхъ и передъ ними открылась комната, назначенная для милэди.
Бѣглымъ взглядомъ плѣнница окинула комнату во всѣхъ ея подробностяхъ.
Убранство этой комнаты въ одно и то же время подходило и къ тюрьмѣ, и къ жилищу свободнаго человѣка; впрочемъ, желѣзныя рѣшетки у оконъ и наружные замки у дверей указывали скорѣе на то, что это была тюрьма. На одну минуту всѣ силы этого созданья, закаленнаго самыми сильными испытаніями, оставили ее; она упала въ кресла, скрестила руки и опустила голову, ожидая, что каждую минуту войдетъ судья и станетъ ее допрашивать.
Но ннкто не входилъ, кромѣ двухъ или трехъ матросовъ, которые внесли чемоданы и дорожные ящики, поставили ихъ въ уголъ комнаты и удалились, не сказавъ ни слова.
Офицеръ присутствовалъ при всемъ этомъ съ прежнимъ спокойствіемъ, лично не произнося ни слова и отдавая приказанія жестомъ руки или свисткомъ.
Можно было подумать, что для этого человѣка и его подчиненныхъ не существуетъ разговорнаго языка, или что онъ для нихъ сталъ совершенно безполезенъ.