Вылъ довольно хорошій зимній день, и лучи блѣднаго англійскаго солнца, которое свѣтитъ, но не грѣетъ, проникали сквозь оконныя рѣшетки тюрьмы.
Милэди смотрѣла въ окно и сдѣлала видъ, что не слышала, какъ отворилась дверь.
-- Ага! сказалъ лордъ Винтеръ,-- сыгравши комедію, трагедію, мы ударились въ меланхолію.
Плѣнница ничего не отвѣтила.
-- Да, да, продолжалъ лордъ Винтеръ,-- я понимаю: вамъ очень бы хотѣлось очутиться на свободѣ на этомъ берегу; вамъ очень бы хотѣлось плыть на кораблѣ, разсѣкая изумрудныя волны этого зеленаго моря; вамъ очень бы хотѣлось, на сушѣ или на водѣ, устроить мнѣ одну изъ тѣхъ ловкихъ засадъ, на которыя вы такъ изобрѣтательны. Терпѣніе! терпѣніе! Черезъ четыре дня море сдѣлается для васъ доступнымъ, море будетъ для васъ открыто, даже болѣе, чѣмъ вы, можетъ быть, желаете, такъ какъ черезъ четыре дня Англія избавится отъ васъ.
Милэди сложила руки и, поднявши свои чудные глаза къ небу, произнесла съ ангельской нѣжностью и въ голосѣ, и въ своихъ движеніяхъ:
-- Боже мой! Боже мой! прости этому человѣку, какъ я прощаю ему.
-- Да, молись, проклятая! вскричалъ баронъ,-- тебѣ молитва тѣмъ болѣе необходима, что ты -- клянусь тебѣ въ этомъ -- находишься въ рукахъ человѣка, который никогда не простить тебя.
Онъ вышелъ.
Въ ту самую минуту, какъ онъ выходилъ, она бросила бѣглый, проницательный взглядъ въ полуотворенную дверь и замѣтила Фельтона, который быстро посторонился, чтобы не быть замѣченнымъ ею.