Когда эта минута экстаза прошла, когда милэди, казалось, пришла въ себя, хотя она ни на одну минуту и не теряла своего хладнокровія, когда Фельтонъ увидѣлъ, что завѣса стыдливости скрыла прелести, которыя закрыли отъ него только для того, чтобы еще болѣе воспламенить его, онъ сказалъ:
-- Ахъ! теперь я желаю знать только одно: имя вашего палача, потому что во всемъ виноватъ только онъ одинъ, и никто больше.
-- Какъ, мой братъ! вскричала милэди:-- тебѣ нужно еще, чтобы я его назвала, а ты самъ не догадываешься?!
-- Какъ! спросилъ Фельтонъ,-- это онъ, опять онъ, все онъ же! Какъ! неужели настоящій виновникъ...
-- Настоящій виновникъ, отвѣчала милэди,-- опустошитель Англіи, гонитель истинныхъ христіанъ, низкій похититель чести столькихъ женщинъ, тотъ, который для одной прихоти своего развращеннаго сердца готовится пролить столько крови англичанъ, тотъ, который сегодня покровительствуетъ протестантамъ, а завтра предастъ ихъ...
-- Букингамъ! такъ это Букингамъ! вскричалъ Фельтонъ.
Милэди закрыла лицо руками, какъ будто не могла перенести стыда, который напоминало ей это имя.
-- Букингамъ -- палачъ этого ангельскаго созданья! повторялъ Фельтонъ.-- И громъ не поразилъ его, мой Богъ! и онъ остался попрежнему окруженный почестями, могущественный, на погибель всѣхъ насъ!
-- Господь забываетъ тѣхъ, кто забываетъ Его, сказала милэди.
-- Но онъ хочетъ навлечь на свою голову наказаніе, постигающее проклятыхъ! продолжалъ Фельтонъ съ возрастающею восторженностью.-- Да, онъ хочетъ, чтобы человѣческое мщеніе предупредило небесное!