Кузенъ былъ принятъ съ покорностью -- и только; не будь Кокенаръ такимъ разбитымъ, всякое родство съ Портосомъ было бы отклонено.
-- Да, мы кузены, сказалъ, не сбиваясь съ своей роли, Портосъ, который, къ тому же, никогда и не разсчитывалъ, что прокуроръ приметъ его съ восторгомъ.
-- По женской линіи, кажется? насмѣшливо спросилъ прокуроръ.
Портосъ не понявъ насмѣшки, счелъ это большой наивностью и ухмыльнулся себѣ въ бороду, но г-жа Кокенаръ, знавшая, что наивный прокуроръ обладаетъ въ своемъ родѣ очень рѣдкою сообразительностью, только слегка улыбнулась и сильно покраснѣла.
Г-нъ Кокенаръ съ самаго прихода Портоса началъ бросать безпокойные взгляды на большой шкапъ, стоявшій напротивъ дубовой конторки. Портосъ догадался, что этотъ шкапъ хотя и не былъ похожъ на сундукъ, который ему грезился во снѣ, но былъ именно тѣмъ блаженнымъ сундукомъ, и онъ поздравлялъ себя, что дѣйствительность была шестью футами выше мечты.
Г-нъ Кокенаръ не простеръ далѣе своихъ генеалогическихъ разспросовъ и, переводя свой тревожный взоръ со шкапа на Портоса, прибавилъ только:
-- Передъ своимъ отъѣздомъ на войну нашъ кузенъ, надѣюсь, доставитъ намъ удовольствіе отобѣдать съ нами одинъ разъ, не правда ли, м-мъ Кокенаръ?
На этотъ разъ ударъ попалъ въ цѣль, и Портосъ почувствовалъ его; повидимому, и г-жа Кокенаръ не осталась къ этому нечувствительной, потому что она прибавила:
-- Мой кузенъ не вернется къ намъ, если найдетъ, что мы худо къ нему относимся; да и безъ того ему придется слишкомъ мало времени оставаться въ Парижѣ, такъ что это будетъ зависѣть отъ нашей любезности и умѣнья упросить его посвятить намъ свободныя минуты до своего отъѣзда.
-- О, мои ноги, мои бѣдныя ноги, гдѣ вы! пробормоталъ Кокенаръ, пытаясь улыбнуться.