— Я хотел сказать, что, благодаря чтению, мой дед стал сомневаться во всем, даже в святых и в самом Всевышнем, и что охота нанесла ущерб тому небольшому достатку, что моя бабка создала или, точней, сохранила. Я уже говорил, что большая его часть состояла из наследства, полученного от прадеда.
Чем больше дед удалялся от религии — а отходил он от нее тем дальше, чем усерднее читал и изучал! — тем очевиднее было угрожающее состояние его души.
Сначала он запретил своей жене ходить в церковь, оставив ей только воскресные службы и те, во время которых молитвы не поются, а читаются. В своих молитвах она могла упоминать кого угодно, но не своего мужа. Жером Палан уверял, что великие миров земного и горнего вспоминали о нем лишь для того, чтобы причинить какую-нибудь пакость.
Затем он запретил ей и детям собираться у его постели и молиться, стоя на коленях, по заведенному с незапамятных времен обычаю Паланов. Ради правды следует сказать, что мой дед так часто отлучался из дому, так рано уходил и поздно возвращался — особенно по воскресеньям — что моя бабка могла без особых помех не только ходить на все без исключения службы, но даже сопровождать любые процессии соборования.
Как вы понимаете, делала она это в надежде, что, видя ее усердие, Господь простит ей непослушание.
Добрая женщина ужасно боялась мужа и потому упросила соседей не говорить ему, что она ходит в церковь и участвует в соборованиях.
Эта просьба, высказанная во имя душевного покоя, о котором бабка моя пеклась более всего, позволила жителям городка составить вполне ясное представление о религиозных, или, точнее, антирелигиозных чувствах Жерома Палана.
— Недурно! Совсем недурно! — сказал Этцель. — Немного затянуто, но если дойдет дело до публикации, то просто кое-что выбросим.
— Это уже ваши проблемы! — сказал я. — Вы сами виноваты, что читаете все, что у вас печатается… Мне же эта история нравится… А вам, полковник?
— Мне тоже, — ответил он. — Но я все жду, когда рассказчик перейдет к главному.