-- Вы убежали с де Грижем, сударыня, следовательно, вы любите его. Я же стреляюсь только потому, что хочу или выместить на ком-нибудь зло, которым вы отравили мое существование, или умереть. Вам только 20 лет, через два-три года вы позабудете все! О, как легко забыть с тем, кого любишь, -- вот отчего я прошу у неба, как милости, прекратить мои дни.
-- Кто вам сказал, Эмануил, что я люблю де Грижа?
-- Как! Вы не любите его?
-- Увы! -- произнесла Мари.
-- Не любите! -- воскликнул Эмануил. -- Так только чтобы принадлежать ему, вы разбили и мое счастье, и мои надежды!.. Кто же вы после этого, когда вы отдаетесь не любя?..
-- Эмануил, -- говорила, рыдая, несчастная Мари, и, бросившись перед ним на колени, она протянула ему руки, -- я не люблю де Грижа и никогда не любила его! Я отдалась ему в минуту какого-то сомнения, неблагодарности, безумия; я не знала, что делала, но чувствовала, что небо оставило меня тогда... и вот с тех пор любовь моя к вам, Эмануил, возросла до бесконечности! О, вы не поверите, что я выстрадала с тех пор... Клянусь вам и гробом матери, и колыбелью нашей дочери...
-- Нашей дочери? -- повторил с горячностью Эмануил. -- А кто же докажет мне, сударыня, что я -- отец вашей дочери?
Мари вскрикнула и закрыла лицо руками. Она не могла найти слов, чтобы рассеять подобное сомнение.
Однако сердце Эмануила было слишком возвышенно, чтобы он мог распространить сомнение на первые дни своей любви и своего блаженства; поэтому-то чувство сострадания к несчастной Мари, раздавленной его неверием, скоро овладело его душою, и он готов был упрекать себя в этих словах, как в низости, недостойной человека. Но г-жа де Брион не вынесла этого удара: она встала и, придерживаясь рукою за стену, пошла к двери. Ее изнеможение, ее слабость испугали Эмануила, и он бросился поддержать ее.
-- Благодарю вас, -- сказала она, заметив его движение. -- О, у меня достанет сил выйти отсюда! У меня достало их обмануть вас, у вас тоже нашлись они, чтобы оскорбить меня последним подозрением.