Но, истощенная таким усилием, она не дошла до дверей и, полумертвая, упала в кресло.
-- Да, -- сказала она, приходя в себя, -- я обманула вас однажды, и вы вправе думать, что я все время не переставала вас обманывать. Как страшно, как жестоко вы наказали меня, Эмануил, высказав эту мысль. О, теперь я знаю всю меру страданий, какую может вынести душа женщины, и могу уверить вас, что бы ни готовило мне будущее, -- ничего не будет ужаснее и мучительнее ваших слов.
Де Брион смотрел на свою жену и чувствовал, как вся его ненависть к ней поглощалась ее страданием.
"Она не любила его!" -- проговорил он про себя...
-- Скажите мне, Мари! -- вскричал он потом. -- Скажите мне, что вы любили этого человека... иначе страшно подумать, что у вас нет даже и этого оправдания.
-- Нет, Эмануил, -- отвечала она спокойно. -- Повторяю, я не любила его, никогда не любила; но вас -- люблю, люблю больше, сильнее, чем когда-нибудь! Я была безумною одно мгновение -- и только.
В голосе, с которым Мари произнесла эти слова, было столько истины, что де Брион вскрикнул:
-- Боже! Боже мой! Отчего же душа должна отдать отчет в поступках плоти? Ибо я все еще люблю эту женщину, хотя она более уже не может быть моею.
Сказав это, он в страшном волнении облокотился на стол, закрыл лицо руками и заплакал. Мари хотела воспользоваться этой минутой сожаления; она подошла к нему, встала на колени, обвила его ноги и голосом, полным мольбы, сказала:
-- Эмануил, ради вашей матери, пробудившей мою любовь к вам, ради всего, что вам дорого и свято, -- простите меня! Я удалюсь в монастырь, облекусь власяницей, буду молиться день и ночь, умру от труда и лишений... но только простите меня, простите во имя Бога, свидетеля моего раскаяния -- и не стреляйтесь с де Грижем.