-- Бедное созданье! -- проговорил Эмануил, взяв руками белокурую головку Мари. -- Бедное дитя, которое едва достигло возраста женщины и уже умоляет о прощении!
Мари прижалась к груди Эмануила и смотрела на него нежным, полным любви взором.
-- О, отчего мы не можем вычеркнуть из жизни те дни, которые хотели бы забыть? -- продолжал Эмануил. -- Да, я прощаю тебя, дитя! Не мне отягощать тебя проклятием. Да, я прощаю тебе эти восемь дней страданий за два года счастья, которое я узнал с тобою. Правда, я умру за тебя преждевременно; но умру любя! Без тебя я прожил бы, может быть, еще долго... но эта жизнь была бы трудной дорогой, на которой я спотыкался бы беспрестанно под гнетом страстей, тогда как ты сровняла этот путь, и твоя любовь ко мне помогла пройти его незаметно.
-- Умереть! Боже, Боже мой! -- повторяла Мари. -- Что вынуждает вас расстаться с жизнью?
-- Это неизбежно: для тебя самой, для меня, для нашей дочери. Если бы малодушие остановило меня в исполнении приговора судьбы, то призрак этих несчастных дней невольно восставал бы между нами. Верь мне, бедное дитя! Я знаю человеческое сердце; и как бы ни было искренно мое прощение, как бы ни старался я забыть прошедшее -- все-таки оно приходило бы мне на память, и тогда я проклинал бы и тебя, и небо, и жизнь!.. О, нет!.. Я еще слишком люблю тебя, чтобы мог решиться жить!
-- Ты еще любишь меня, Эмануил? -- воскликнула Мари. -- И хочешь умереть, не желая допустить, чтоб силою этого чувства я попробовала слить прошедшее с будущим?.. Ты любишь меня, сказал ты мне теперь, после моего проступка, -- и думаешь, что это признанье не дает мне сверхъестественных сил? Живи, Эмануил, живи! После того, что ты сказал мне, ты вправе будешь проклинать, убить меня -- и я не буду ни роптать, ни жаловаться. Живи! И, если ты хочешь, я умру для света; ты можешь держать меня как постороннюю и только по временам допускать к дочери. Я откажусь от всех прав моих, как жена и мать, я отдам тебе одному судьбу ее -- ибо, как падшая женщина, я могу заразить ее одним прикосновением... Мы можем уехать куда-нибудь далеко, туда -- где бы ничто не напоминало о покинутом тобою мире; туда -- где не будут знать ни моего настоящего, ни прошедшего... Так пройдет время; я состарюсь; во мне останется одно только чувство -- чувство матери. Ты забудешь мое заблуждение и, может быть, со временем, протянешь мне руку, когда я изменюсь совершенно, когда поседеют мои волосы и щеки покроются морщинами...
-- Нет, Мари! Тот, кто, как я, был любим тобою, тому ничего не остается после этого, кроме смерти. Мы деремся... это необходимо. Вооружись же твердостью, Мари, и выслушай меня. Если меня убьют, прикажи зарыть труп мой здесь, где-нибудь в уединенном месте; потом поезжай во Францию, там в Отэйле на улице La Fontaine ты отыщешь женщину по имени Жанна Булэ и отдашь ей это письмо: им я приказываю ей возвратить тебе нашу Клотильду. Ты скажешь отцу твоему, что перед смертью я простил тебя, и, захочет он или нет, но ты должна оставить Францию вместе с дочерью и Марианной, чтобы избавиться от суда света, который, пожалуй, потребует от тебя отчета в твоем поступке, хотя, после меня, ты должна отвечать за него только перед Богом. Ты поселишься в Швейцарии, купишь там себе домик, где-нибудь на берегу озера, у склона гор, чтобы душа нашего ребенка возросла среди природы. Так я сам предполагал устроить нашу жизнь, как только привел бы в исполнение свои честолюбивые замыслы. Бог не допустил исполниться этой мечте -- да будет воля Его! Вместо пяти человек вас только четверо соберется у родного очага -- и, теснясь один к другому, вы, быть может, не заметите, что среди вас остается незанятое место.
-- Возможно ли, чтоб я слышала это в действительности? -- спрашивала Мари. Но, погодя немного, она с надеждою произнесла: -- Кто сказал, что ты будешь убит?
-- О, ради Бога, не спрашивай меня, на что решился я в противном случае; потому что мечта о счастье, на которое еще могу надеяться, может заставить изменить себе в последнюю минуту; пожалуй, я забуду ненависть в надежде на жизнь и прощу, быть может, его, как простил тебя, чтобы не запятнать кровью прошедшего.
В эту минуту пробило три часа.