Впрочемъ, опасенія отца были основательны. Событія оправдали ихъ.
Однажды послышался на пашнѣ чрезвычайный шумъ и говоръ -- это были жнецы. Работая руками, они въ то же время хотѣли дать занятіе и языкамъ, и безпрестанно разговаривали. Сперва этотъ шумъ былъ отдаленный, потомъ мало-по-малу началъ приближаться къ намъ. Мы не понимали своей опасности; но родители боялись за насъ и, устремя вдаль безпокойный взоръ, прикрыли насъ своими дрожащими крыльями. Нѣсколько разъ пытались они улетѣть и унести насъ съ собою, но, небудучи еще въ состояніи летать, мы ужь слишкомъ подросли длятого, чтобъ можно было насъ унести. Видя, что насъ нельзя спасти такимъ-образомъ, они вздумали размѣстить насъ по разнымъ ямкамъ около изгороди. И ужь достигала одного изъ этихъ убѣжищъ... вдругъ колосья, окружавшіе меня, упали, какъ-бы отъ волшебнаго жезла, отъ взмаха косы, и я осталась одна передъ взорами жнецовъ.
Отецъ и мать моя съ крикомъ отчаянія улетѣли...
Что происходило тогда вокругъ меня -- не знаю. Но когда я пришла опять въ чувства, то была сжата черною и широкою рукою страшнаго крестьянина, который испускалъ какіе-то дикіе крики, обнаруживавшіе его радость.
II.
...Рука его все болѣе-и-болѣе сжималась, какъ-будто онъ боялся, что я опять улечу въ прекрасныя и обширныя поля, въ густые кустарники, въ роскошные цвѣты, во мхи и мягкія травы; онъ не могъ понять, что птица, у которой перья еще не выросли, не въ-состояніи летать. Мнѣ было очень-тѣсно и больно. Послѣ величавшихъ трудовъ и усилій, удалось мнѣ просунуть свой носикъ и одинъ глазъ между двухъ пальцевъ моего тирана: это было какъ-бы окошко, сквозь которое я смотрѣла на Божій свѣтъ. Я была такъ молода и глупа, что даже этотъ успѣхъ восхищалъ меня тогда.
Въ-самомъ дѣлѣ, видъ изъ моего окошка былъ прелестный. Со всѣхъ сторонъ разстилались передо мною обширныя и прекрасно-воздѣланныя поля. Вдали возвышались высокія горы, покрытыя лѣсомъ, а надо всѣмъ этимь простирался голубой сводъ неба, великолѣпно отражавшійся въ большомъ озерѣ, изъ котораго вытекала рѣчка серебристыми волнами...
Глядя на это, я забыла даже стѣсненное мое положеніе и только чувствовала, что мозолистая рука немного сдираетъ мнѣ кожу. Это была какъ-бы изсохшая отъ солнца глинистая почва, и это сравненіе я, право, дѣлаю не по злости на этого крестьянина -- совсѣмъ нѣтъ! напротивъ, я ему чрезвычайно-благодарна. Ни одно сердце куропатки не сохраняетъ столько признательности за полученное образованіе; и еслибъ я могла чѣмъ-нибудь выразить мою благодарность этому человѣку... но, вѣдь, у людей благодарность значить металлъ, золото, а мнѣ гдѣ взять его?
Итакъ, покуда я разсматривала окружавшую меня панораму, крестьянинъ мой шелъ впередъ, служа для меня каретою, или паровозомъ. Въ другой рукѣ держалъ онъ суковатую палку, и изъ груди его вылетали какіе-то грубые и мѣрные звуки. Послѣ узнала я, что это было пѣніе; но тогда меня оно нѣсколько пугало, особливо при акомпаниментѣ его деревянныхъ башмаковъ, подбитыхъ желѣзными гвоздями и ударявшихъ о камни, лежавшіе по дорогѣ.
Теперь, когда ужь я вполнѣ-образованная куропатка, то, вспомня его жесты и такъ-называемое пѣнье, я бы отъ души захохотала, еслибъ природа не лишила насъ этого удовольствія, которымъ пользуются одни люди.