Издатели не замедлили найтись. Это были тѣ же Чапманъ и Галль. Они предоставили своему любимому писателю самому назначить условія, и новый журналъ былъ основанъ. Каттермоль и Габлотъ-Броунъ избраны иллюстраторами. До послѣдней минуты Диккенсъ колебался въ выборѣ названія. Наконецъ, онъ остановился на названіи: "Часы мистера Гумфри", происхожденіе котораго объяснитъ намъ другая выдержка изъ корреспонденціи Диккенса.
... "Во первыхъ, по поводу заглавія.-- Вотъ какая мысль у меня явилась: больной старикъ, живущій въ извѣстной вамъ странной квартирѣ, откроетъ шествіе. Онъ сообщаетъ подробности о самомъ себѣ; говоритъ о своей привязанности къ стариннымъ стѣннымъ часамъ съ фантастической деревянной рѣзьбой. Много лѣтъ онъ и эти часы проводили вдвоемъ долгія зимнія ночи... и мало-по-малу старикъ привыкъ къ голосу своихъ часовъ, какъ къ голосу друга. Ночью, когда онъ съ своей постели слышитъ ихъ бой, онъ любитъ говорить себѣ, что у дверей его есть вѣрный и веселый сторожъ; ихъ циферблатъ кажется ему симпатичной физіономіей, черты которой, запыленныя временемъ, принимаютъ такое добродушное выраженіе, каждый разъ какъ онъ, сидя у камина, подыметъ глаза на своего стараго друга. Потомъ этотъ старикъ разскажетъ, какъ онъ сохранилъ въ своемъ глубокомъ сундукѣ, мрачномъ и молчаливомъ, многое множество рукописей; какъ отъ времени до времени онъ вынимаетъ оттуда одну изъ нихъ для прочтенія, и какъ старые часы, повидимому, съ удовольствіемъ и интересомъ прислушиваются къ тому, что онъ читаетъ. Наконецъ, онъ объяснитъ, что члены маленькаго клуба, образовавшагося у него, рѣшили отпраздновать этотъ долгій дружескій союзъ между имъ и его часами, и дать своему отчету о празднествѣ названіе: "Часы стараго Гумфри" или "Часы мистера Гумфри". Заглавная виньетка должна изображать добряка Гумфри и его часы, а всѣ исторіи, которыя онъ будетъ разсказывать -- должны носить одну общую рубрику". "Изъ угла моихъ часовъ".
Новое изданіе появилось въ назначенное-время, но вскорѣ измѣнило форму. Диккенсъ пріучилъ публику къ длиннымъ романамъ, продолженія которыхъ ожидали съ лихорадочнымъ нетерпѣніемъ. Когда увидѣли, что на этотъ разъ сборникъ содержалъ въ себѣ только одни разсказы, не превосходившіе трехъ номеровъ, число, читателей значительно уменьшилось. Издатели испугались и, предвидя неуспѣхъ, который былъ для нихъ раззореніемъ, бросились "къ своему автору", умоляя его о спасеніи. Онъ отвѣчалъ имъ присылкой, -- двѣ недѣли спустя -- перваго номера "Лавки древностей". Этотъ романъ тянулся весь годъ (1840--41); иногда появились послѣдніе листы его, -- гдѣ разсказывалась смерть маленькой Нелли, -- во всѣхъ концахъ Англіи раздавались рыданія. Нелли оплакивали въ роскошныхъ отеляхъ West End'а и въ скромныхъ коттеджахъ бѣднѣйшихъ деревень; молодые и старые,-- оплакивали какъ дорогое, близкое существо, какъ сестру, какъ друга, какъ дочь, озарявшую въ теченіи цѣлаго года своей наивной поэтической прелестью домашній очагъ и вдругъ исчезнувшую, унесенную смертью. Этотъ образъ Нелли -- центральный въ романѣ, можетъ быть наиболѣе патетическомъ, какой когда-либо былъ написанъ, не только изображенъ съ той сердечностью и теплотой, которыя были присущи Диккенсу, но и съ точки зрѣнія художественной это одно изъ самыхъ законченныхъ, самыхъ поэтическихъ его созданій. Съ перваго ея появленія въ романѣ, когда мы видимъ ее совсѣмъ маленькой посреди фантастическихъ фигуръ лавки древностей, до послѣдней сцены въ церковной оградѣ, гдѣ бѣдняжка засыпаетъ, для того чтобы уже никогда не проснуться, между тѣмъ какъ въ сумеркахъ каменныя статуи на могилахъ словно киваютъ головами и говорятъ ей, что она можетъ спать спокойно, что онѣ сторожатъ ее, -- образъ ея обаятельно дѣйствуетъ на читателя и неизгладимо врѣзывается въ его память.
Необыкновенный юморъ Диккенса, который онъ щедро расточалъ въ своихъ сочиненіяхъ не былъ у него, какъ у многихъ другихъ писателей, плодомъ усилія; это былъ природный даръ, проявлявшійся у него почти безсознательно. Въ обыденной, домашней жизни, въ отношеніяхъ его съ друзьями,-- веселость, оригинальность и умъ били у него ключомъ на каждомъ шагу, при каждомъ удобномъ случаѣ... Мистификацію,-- то, что парижане называютъ "scie d'atelier" -- онъ довелъ до степени настоящаго искусства. Для этого рода шутки у него были всѣ необходимыя данныя: невозмутимая серьезность, видъ глубокой убѣжденности и упорство, способное вывести человѣка изъ себя. Въ его корреспонденціи, относящейся къ 1840 г., мы находимъ слѣды подобнаго шаржа, поводомъ къ которому послужили церемоніи и празднества по случаю бракосочетанія молодой англійской королевы. Нѣсколько выдержекъ изъ писемъ Диккенса въ этомъ родѣ, можетъ быть, позабавятъ читателя...
Вотъ что онъ пишетъ къ поэту Севеджу Лендору:
"Общество взбудоражено бракосочетаніемъ ея величества, и, я къ сожалѣнію долженъ вамъ сообщить, что я отчаянно влюбленъ въ королеву. Я брожу съ сердцемъ, наполненнымъ мрачныхъ и неопредѣленныхъ мыслей. Я намѣренъ бѣжать на какой-нибудь пустынный островъ, въ обществѣ одной изъ фрейлинъ, похищенныхъ ночью изъ дворца ея державной повелительницы. Но которую выбрать? Не знаете-ли вы какой-нибудь пригодной для этого случая? Можетъ быть это злоупотребленіе съ моей стороны, что я прошу васъ принять участіе въ заговорѣ, въ который уже вступили эти благородные молодые люди: Форстеръ и Меклизъ, и однакожъ, человѣкъ съ вашей энергіей былъ бы для меня большой помощью... Я запримѣтилъ одну молодую особу... Она очень миленькая, и у ней нѣтъ взрослаго брата. Объ этомъ предметѣ и о многомъ другомъ, касающемся моего плана, я буду подробнѣе говорить съ вами при нашей ближайшей встрѣчѣ, а пока прошу васъ, сжечь этотъ документъ. Не слѣдуетъ возбуждать никакихъ подозрѣній и допускать, чтобы изъ всего этого что-нибудь вышло наружу..."
Проходятъ нѣсколько дней и любовь Диккенса къ королевѣ все ростетъ. Онъ разсказываетъ о ней каждому встрѣчному и пишетъ Форстеру:
"Я глубоко страдаю. Я ничего не могу дѣлать... ничего! Я пробовалъ перечитывать Оливера, Пиквика и Никльби, чтобы направить свои мысли на истинный путь. Напрасныя усилія! Сердце мое не здѣсь, оно въ Виндзорѣ... Оно въ Виндзорѣ, близъ моей подруги... Я думалъ сегодня утромъ объ отвѣтственности и разрыдался. Присутствіе жены моей еще болѣе увеличиваетъ мое горе. Отецъ и мать -- мнѣ противны! Я чувствую отвращеніе къ своему дому. Я начинаю думать о рѣкѣ, о королевскомъ каналѣ, о бритвахъ въ моей уборной. Я хотѣлъ отравиться, идя на обѣдъ къ г-жѣ М... или повѣситься въ саду, на грушевомъ деревѣ, или уморить себя голодомъ, или броситься подъ колеса фіакра, или наконецъ зарѣзать моихъ почтенныхъ издателей Чапмана и Галля. Этотъ послѣдній проектъ едва-ли не лучшій. Весь Лондонъ заговорилъ-бы обо мнѣ. Она услыхала бы мое имя! О, восторгъ! Она подписала бы мой смертный приговоръ. О, блаженство! Она, можетъ быть, простила бы меня! О, неизреченная радость!!!... Прощайте, пожалѣйте обо мнѣ. Вашъ другъ, обезумѣвшій отъ сильной страсти, Диккенсъ".
"Лавка древностей" была написана отчасти въ Лондонѣ, отчасти въ маленькомъ приморскомъ городкѣ Broadstairs'ѣ. Но первые листы, вѣроятно, Диккенсъ писалъ въ Ватѣ (Bath) во время пребыванія у своего новаго друга Севеджа Лендора, одного изъ замѣчательнѣйшихъ поэтовъ и самыхъ эксцентрическихъ людей, какихъ произвела Англія въ XIX вѣкѣ. Этотъ необыкновенный человѣкъ говорилъ и писалъ на всѣхъ языкахъ, мертвыхъ и живыхъ, съ чрезвычайной легкостью. Онъ обладалъ огромной эрудиціей и блестящимъ воображеніемъ. Это былъ увлекательный собесѣдникъ и мощный поэтъ, но ему страшно вредилъ его бѣшеный темпераментъ. Можно написать цѣлый томъ, разсказывая о необычайныхъ приключеніяхъ, случившихся съ нимъ и которыми онъ обязанъ былъ своей невѣроятной вспыльчивости. Вслѣдствіе одного громкаго процесса, онъ долженъ былъ оставить отечество и удалиться въ Италію. Около того же времени (1840 г.) авторъ Пиквикскаго клуба познакомился съ знаменитымъ графомъ д'Орсэ, королемъ парижскихъ львовъ и лондонскихъ денди, который тогда вторично посѣтилъ Лондонъ вмѣстѣ съ гремѣвшей въ литературномъ мірѣ своей красотой и умомъ ирландкой леди Блессинстонъ. Мы вскорѣ будемъ имѣть случай представить читателямъ эту блестящую и странную чету, къ которой лондонское общество, обыкновенно столь чопорное и строгое, относилось съ удивительной снисходительностью.
Нѣкоторыя письма, писанныя Диккенсомъ изъ Broadstairs'а, въ то время, когда появлялись "Часы мистера Гумфри" интересны въ томъ отношеніи, что они показываютъ, какъ онъ заботился о рисункахъ къ своимъ произведеніямъ. Письма эти адресованы къ Каттермолю, его другу и одному изъ главныхъ иллюстраторовъ "Часовъ". Приведемъ изъ нихъ нѣсколько выдержекъ.