"Милый Жоржъ! Не сдѣлаете-ли вы намъ какихъ возраженій? Намъ хотѣлось-бы имѣть небольшой рисунокъ, сдѣланный китайской тушью, величиной въ прилагаемый листъ. Сюжетъ: старая фантастическая комната, съ мебелью елизаветинской эпохи. Въ углу около камина необыкновенные, старые стѣнные часы,-- часы мистера Гумфри. Однимъ словомъ, никакихъ фигуръ".
"Милый Жоржъ! Китъ, холостякъ, и Герландъ приходятъ къ тому мѣсту, гдѣ находится ребенокъ, посреди ночи. Падаетъ снѣгъ. Китъ оставивъ ихъ позади, держа въ одной рукѣ фонарь, а въ другой клѣтку съ птичкой, останавливается на минуту у двери стараго жилища, не рѣшаясь назвать себя. Въ окнѣ, которое, какъ слѣдуетъ предположить, освѣщаетъ маленькую комнату ребенка, блеститъ огонекъ; а позади, ребенокъ (къ которому бѣгутъ его друзья, ничего не зная, исполненные надежды), распростертый на своемъ ложѣ, мертвый".
"Милый Жоржъ! Подъ суровой простыней, въ маленькой тихой комнаткѣ, лежитъ мертвая дѣвочка. На дворѣ зима, значитъ никакихъ цвѣтовъ; но на груди, на подушкѣ, на постели, нѣсколько вѣтвей омелы, дикія ягоды... Открытое окно обрамлено плюшемъ. Маленькій мальчикъ, имѣвшій съ ней разговоръ по поводу ангеловъ, можетъ находиться у ея изголовья, если хотите. По моему, въ этой сценѣ было-бы больше молчанія и спокойствія, если бы дѣвочка была совсѣмъ одна. Я хочу, чтобы лицо ребенка выражало величавый, спокойный отдыхъ; чтобы бѣдняжка имѣла видъ наконецъ счастливый, если это возможно въ смерти...
Ребенка схоронили въ церковной оградѣ, и старый нищій, которому нельзя втолковать, что она умерла, приходитъ каждый день на могилу ея и сидитъ въ ожиданіи, что она придетъ для того, чтобы снова отправиться въ путь. Подлѣ него его мѣшокъ и палка, а также корзина и маленькая шляпка дѣвочки. "Она придетъ завтра", шепчетъ онъ, и когда спускаются сумерки, грустно возвращается въ свое бѣдное жилище. Или не лучше-ли, чтобы онъ держалъ вещи ребенка въ рукѣ?..
Я, рыдаю, другъ мой, дописывая эту исторію... Не знаю, какъ у меня хватаетъ мужества кончить ее"!..
Большая или меньшая степень знаменитости человѣка въ нашемъ современномъ обществѣ могла-бы измѣряться количествомъ клеветъ, злословія, или простыхъ сплетенъ, предметомъ которыхъ онъ служитъ въ маленькой прессѣ, а также многочисленностью неизвѣстныхъ просителей, осаждающихъ его письмами, или удостоивающихъ своимъ корыстнымъ посѣщеніемъ. Диккенсъ не избѣжалъ ни одного изъ этихъ неудобствъ славы. Милые критики, предсказывавшіе паденіе его таланта, не могли уже нападать на произведеніе, вызывавшее въ публикѣ благоговѣйный восторгъ, и попробовали вымѣстить свою неудачу на его частной жизни. Стали ходить по рукамъ анонимныя письма, наполненныя всякаго рода подробностями о странныхъ привычкахъ и нравахъ автора "Лавки Древностей": онъ писалъ только, когда былъ пьянъ, что случалось съ нимъ почти каждый день. Онъ преимущественно искалъ общества въ низшемъ классѣ, приводилъ ночи въ вертепахъ, гдѣ упивался джиномъ, вмѣстѣ съ подонками лондонской черни. Онъ скверно обращался съ женой, оставлялъ ее, бѣгая за уличными женщинами; предавался оргіямъ съ своимъ товарищемъ по кутежу, этимъ распутнымъ французомъ (profligate Frenchman), графомъ д'Орсэ. Вскорѣ дошли до болѣе точныхъ подробностей: одна газета съ важностью и соболѣзнующимъ тономъ передавала извѣстіе, что блестящій авторъ столькихъ популярныхъ сочиненій помѣшался и что его должны были посадить въ домъ сумашедшихъ. Статейка очень искусно давала понять, что можетъ быть этотъ случай не былъ послѣдствіемъ одного только усиленнаго труда. Диккенсъ, удалившійся въ Broadstairs и спокойно приготовлявшій къ изданію первый томъ "Часовъ мистера Гумфри", очень смѣялся надъ этимъ новымъ измышленіемъ завистниковъ и, желая увѣковѣчить воспоминаніе о немъ, включилъ въ предисловіе къ этому первому тому слѣдующія строки:
"Безъ сомнѣнія, дамамъ и мужчинамъ, исполненнымъ ко мнѣ доброжелательства и распустившихъ слухъ, что я сошелъ съ ума, будетъ очень пріятно узнать, что этотъ слухъ распространился съ желаемой быстротой и сдѣлался предметомъ многочисленныхъ, и важныхъ споровъ. Не то, чтобы кто нибудь усумнился, хоть на минуту, въ моемъ сумасшествіи,-- это фактъ вполнѣ доказанный, какъ дуэль между Тицломъ и Сёрфесомъ въ "Школѣ Злословія", -- но много спорили о названіи того убѣжища, куда отвезли несчастнаго лунатика. Одни положительно утверждали, что это Бедламъ, другіе стояли за св. Луку, третьи, наконецъ, приводили основательнѣйшіе доводы въ пользу заведенія Гануэлля...
Я не люблю никого огорчать и хотѣлъ-бы оставить моихъ добрыхъ пріятелей и пріятельницъ наслаждаться въ мирѣ, успѣхомъ ихъ маленькой исторіи; но такъ какъ нѣкоторыя наивныя души возмущены ею, то я считаю своей обязанностью сообщить здѣсь, что бѣдный чудакъ получилъ это извѣстіе въ ту минуту, когда его окружала счастливая и радостная семья его, и что эти подробности, касающіяся его скромной личности, наполнили весь домъ весельемъ и послужили поводомъ къ безчисленнымъ шуткамъ, остротамъ и пр. въ нашемъ кружкѣ; словомъ, употребляя выраженіе добраго Векфильскаго священника: "Я не знаю, остроумнѣе-ли мы стали послѣ этого инцидента, но хохотъ у насъ раздается теперь гораздо чаще".
Не успѣли забыть этой выдумки, какъ новая утка всплыла на огромной бездонной лужѣ журнальной клеветы. На этотъ разъ Диккенса обличали въ ренегатствѣ. Вотъ что мы находимъ по поводу этого въ одномъ изъ его писемъ отъ 15 августа 1840 г.
"Меня очень удивило, что я съ нѣкоторыхъ поръ сталъ получать письма отъ, католическихъ поповъ, просящихъ у меня (пастырскимъ тономъ и съ нѣкоторой авторитетной важностью) помощи имъ самимъ и ихъ церкви, а также и помощи моего пера. Наконецъ у меня явилось подозрѣніе, не распространился-ли, можетъ быть, слухъ, что я оставилъ религію моего отца. Я не ошибся.