Dougthy-street -- Лондонъ. 12 декабря.

М. Г. Я хватилъ Сквирса палкой по шеѣ и два раза по головѣ: онъ, повидимому, очень изумился и принялся плакать. Плачутъ только трусы, и потому это меня нисколько не удивляетъ съ его стороны; а васъ?

Относительно ягненка и двухъ барановъ я распорядился совершенно такъ, какъ вы мнѣ сказали въ вашемъ письмѣ. Маленькимъ мальчикамъ дали также хорошаго пива, портера и вина. Сожалѣю, что вы не обозначили въ письмѣ, какого именно дать имъ вина. Я далъ имъ хереса, и онъ всѣмъ имъ очень понравился, за исключеніемъ одного, которому сдѣлалось немножко тошно и который закашлялся. Но это обжора! Онъ слишкомъ торопился пить,-- вотъ въ чемъ дѣло. Онъ поперхнулся, и по дѣломъ ему! Пари держу, что вы раздѣляете мое мнѣніе?

Николай получилъ своего жаренаго ягненка, какъ вы этого желали; но не могъ одолѣть всего, и говоритъ, что, если вы позволите, то остальное онъ изготовитъ себѣ завтра, съ горошкомъ -- онъ это очень любитъ, и я тоже,-- и съѣстъ за завтракомъ; онъ говоритъ, что не любитъ подогрѣтаго портера, и что будто это отнимаетъ у него вкусъ. Я позволилъ ему пить холодный. О! еслибы вы видѣли, какъ онъ пилъ! Я думалъ, что онъ никогда не кончитъ! Я далъ ему также три фунта стерлинговъ серебряной мелкой монетой, для того, чтобы казалось больше, и онъ тотчасъ воскликнулъ, что отдастъ половину своей матери и сестрѣ, а остальное раздѣлитъ съ Смиксомъ. У Николая доброе сердце. Это честный малый. И если кто-нибудь скажетъ, что это неправда, то я готовъ драться съ нимъ, когда онъ захочетъ. Да!

Я не забуду и Фанни Сквирсъ, будьте спокойны. Нарисованный вами портретъ ея очень похожъ, но только волосы кажутся мнѣ не достаточно вьющимися; носъ совершенно ея и ноги также. Это мегера -- угрюмая и непріятная. Она ужасно взбѣсится, когда я покажу ей ея портретъ! Тѣмъ лучше. Неправда-ли?

Я хотѣлъ вамъ написать длинное письмо, но я не могу писать скоро, когда пишу къ людямъ, которые мнѣ нравятся, потому что это заставляетъ меня думать о нихъ, а вы мнѣ очень нравитесь, говорю вамъ искренно. Притомъ-же теперь ровно восемь часовъ, а меня каждый день укладываютъ спать въ восемь часовъ, за исключеніемъ дня моего рожденія, когда я остаюсь ужинать. Кончаю, посылая вамъ свой дружескій привѣтъ и Нептуну тоже; и если вы будете каждое Рождество пить за мое здоровье, то я обязываюсь пить за ваше. По рукамъ?.. Остаюсь вашъ преданный другъ.

P. S. Я не особенно четко пишу свое имя; но вѣдь вы знаете, какъ меня зовутъ; стало быть, это ничего.

Этотъ третій романъ -- "Николай Никльби" поставилъ Диккенса во главѣ современныхъ ему писателей его родины. Отнынѣ его геній становится неоспоримой истиной; и онъ могъ-бы спокойно отдохнуть, не опасаясь уменьшенія своей славы, но творческая дѣятельность также необходима для художника, какъ воздухъ, которымъ онъ дышетъ. Бульверъ справедливо говоритъ: талантъ дѣлаетъ то, что онъ можетъ, а геній то, что онъ долженъ дѣлать. И вотъ не прошло трехъ мѣсяцевъ, послѣ появленія Николая Никльби, какъ въ головѣ Диккенса уже зародился новый литературный планъ. Онъ излагаетъ его въ одномъ письмѣ къ Форстеру, писанномъ въ 1839 г. Изъ этого плана вышло новое художественное созданіе, полное сердечной теплоты и юмора: "Лавка Древностей".

"Я-бы охотно началъ, говоритъ въ своемъ письмѣ Диккенсъ, съ 1 марта 1840 г. періодическое изданіе, состоящее изъ совершенно новыхъ неизданныхъ вещей. Каждую недѣлю появлялся-бы одинъ номеръ, стоящій три пенса; извѣстное число номеровъ составили-бы томъ, который выходилъ-бы въ правильные промежутки времени. Это было-бы нѣчто въ родѣ Адиссоновскаго "Зрителя", но гораздо болѣе популярное, по выбору сюжетовъ и по манерѣ изложенія..." "Подъ различными названіями я затрогивалъ-бы извѣстные предметы, интересующіе читателя; говорилъ-бы о палатахъ, о которыхъ я много думалъ; далъ-бы цѣлый рядъ очерковъ, содержащихъ въ себѣ исторію Лондона и описанія его,-- какимъ онъ былъ прежде, какой онъ теперь, и какимъ будетъ завтра. Можно-бы назвать это досугами Гога и Магога, (два великана, поддерживающихъ огромные часы въ пріемной залѣ въ guildhall'ѣ) и предположить, что каждую ночь оба великана разсказываютъ другъ другу исторіи, которыя оканчиваются съ разсвѣтомъ. Отъ времени до времени я печаталъ бы историческія статьи, выдавая ихъ за переводъ съ языка дикихъ народовъ: я описывалъ бы въ нихъ правосудіе въ измышленной мною странѣ; поставивъ себѣ задачей слѣдить за дѣйствіями лондонскихъ и провинціальныхъ судей, и никогда не оставлять въ покоѣ этихъ почтенныхъ господъ..."

"Чтобы придать этому изданію болѣе интереса и оттѣнокъ новизны, я готовъ обязаться поѣхать въ Шотландію и въ Америку, съ тѣмъ, чтобы присылать оттуда письма, содержащія въ себѣ описаніе страны, ея жителей, людей, которыхъ я тамъ встрѣчу, мѣстные анекдоты, легенды и преданія. Это только бѣглый очеркъ проекта, который я имѣю въ виду. Но прежде всего надо найти издателя, который предложилъ-бы подходящія условія".