Оливеръ Твистъ появился въ концѣ октября 1838 г. въ трехъ томахъ. Онъ нашелъ себѣ болѣе ограниченный кругъ почитателей, нежели Пиквикъ; но этотъ романъ, менѣе оцѣненный толпой, имѣлъ за себя людей мыслящихъ, артистовъ и филантроповъ. Невозможно представить себѣ болѣе яркаго и живого изображенія того, чѣмъ были въ то время системы тюремъ и системы домовъ милосердія въ Англіи. Одной изъ величайшихъ заслугъ Диккенса было обратить вниманіе общества на чудовищные факты жестокости, произвола и небреженія, совершавшіеся тамъ во имя нравственности, милосердія и порядка. Не имѣя другого оружія, кромѣ смѣха и остроумія, кромѣ здраваго смысла и состраданія, онъ предпринялъ очистить Авгіевы конюшни различныхъ административныхъ учрежденій, и нужно сказать къ чести Англіи, столько же сколько и къ его чести -- онъ успѣлъ въ своемъ предпріятіи. И никогда Диккенсъ не прибѣгалъ къ средствамъ, излюбленнымъ дидактическими писателями. Въ Оливерѣ Твистѣ поучаютъ факты, а не диссертаціи и не коментаріи. Всѣ лица въ этой траги-комедіи жизни бѣдняка совершенно естественны и въ изображеніи наиболѣе мрачныхъ сценъ, какой-то лучъ человѣчности пробивается сквозь ужасъ подробностей. Если тутъ есть мораль -- то не узкая мораль педантовъ и лицемѣровъ, а та, источникъ которой таится въ сердцѣ исполненномъ любви къ ближнему, состраданія ко всему слабому, утѣсненному, падшему...
Никогда судьба такъ не благопріятствовала Диккенсу, какъ въ эти два года, 1838 и 1839 -- годы Оливера Твиста и Николая Никльби. Никакое серьезное горе, никакія непріятности не омрачали его пути. Казалось, что провидѣніе хотѣло вознаградить его за всѣ невзгоды перенесенныя въ дѣтствѣ. Молодой, дышащій здоровьемъ и силой, исполненный сознанія, что геній его съ каждымъ днемъ все ростетъ и крѣпнетъ, одаренный всѣми качествами ума и сердца, привлекавшими къ нему друзей и возбуждавшими удивленіе женщинъ, онъ вслѣдствіе ранней женитьбы на дѣвушкѣ по своему выбору избѣжалъ опасностей "богемы" и пользовался матеріальной обезпеченностью, которой обязанъ былъ единственно своему таланту. Въ веселомъ коттеджѣ, расположенномъ въ Твюкенгемѣ, и гдѣ творецъ "Пиквика" поселился со всѣмъ своимъ семействомъ, состоявшимъ изъ его жены и прелестныхъ дѣтей, его матери и старика отца, группировался вокругъ него блестящій кружокъ друзей, оставшихся ему вѣрными, до конца его жизни. Кромѣ его alter ego, Джона Форстера, безпрестанно пріѣзжали изъ Лондона въ Твюкенгемъ, Теккерей, подъ холодной внѣшностью котораго таилось горячее сердце; вѣчно каламбурившій Дугласъ Джеррольдъ; Тэльфурдъ, ирландскій адвокатъ, съ громовымъ голосомъ; художникъ Меклизъ,-- красивый Меклизъ, походившій на Рафаэля; Джоржъ Каттермоль, каррикатуристъ, воображенія котораго хватило-бы на двѣнадцать художниковъ, сдѣлавшійся, къ несчастью жертвой джина; Айнсвортъ самый веселый собесѣдникъ, не смотря на свои мрачные, исполненные всякихъ ужасовъ романы; знаменитый трагикъ Мавроди, въ то время директоръ Дрюриленскаго театра. Къ нимъ присоединялась толпа болѣе скромныхъ друзей: Бирдъ, старый товарищъ Диккенса по стенографіи, Миттонъ бывшій клеркомъ въ нотаріальной конторѣ въ одно время съ Диккенсомъ. Всѣ эти лица наѣзжали съ женами, дѣтьми, друзьями, собаками, кошками. И не подумайте, что въ этомъ веселомъ жилищѣ Диккенса велись серьезные споры о литературѣ, искусствѣ: шутки слѣдовали за шутками, игры за играми, дѣти здѣсь царили, и взрослые сами становились дѣтьми. Вечеромъ разыгрывали комедіи, пантомимы, фарсы, и душой и коноводомъ этихъ спектаклей былъ самъ хозяиномъ. По утрамъ происходили разнообразныя упражненія на лугу; основанъ былъ даже "воздухоплавательный клубъ". Джонъ Форстеръ былъ сдѣланъ его президентомъ, подъ непремѣннымъ условіемъ, чтобъ онъ поставлялъ воздушные шары. Въ этихъ удовольствіяхъ, въ этомъ обществѣ Диккенсъ черпалъ новыя силы. Свора посредственностей и неудачниковъ напрасно лаяла на него. Не имѣя возможности отрицать его огромнаго успѣха, критики мстили ему, увѣряя, что этотъ успѣхъ эфемерный, что это не болѣе какъ мода.. Со всѣхъ сторонъ предсказывали на газетныхъ столбцахъ упадокъ его таланта. Въ "Пиквикѣ", говорилось тамъ, онъ весь вылился, далъ все, что можетъ дать. Оливеръ Твистъ уже слабѣе. А Николая Никльби не станутъ читать. "Онъ съ трескомъ взлетѣлъ на верхъ, какъ ракета, пророчествовала важная и эхидная "Saturday Review" и упадетъ внизъ, палкой.
Но этотъ концертъ журнальныхъ Кассандръ, не только не огорчалъ писателя, по даже забавлялъ его. Читая все это, онъ заливался добродушнымъ смѣхомъ. "Ахъ! Эти милые, добрые друзья! восклицалъ онъ, какая нѣжность, какая заботливость! Какъ я имъ благодаренъ! Что-жъ, прибавлялъ онъ лукаво, можетъ быть они и правы... Вотъ посмотримъ..."
Наконецъ появился первый выпускъ Николая Никльби. Никогда критика не получала болѣе вѣскаго опроверженія. Въ десять дней, отъ 15 до 25 апрѣля продано было пятьдесятъ тысячъ экземпляровъ. Та же публика, которая съ грустнымъ взоромъ провожала добрѣйшаго мистера Пиквика, удалившагося въ свое добровольное изгнаніе, не находила достаточно привѣтствій для встрѣчи его молодого наслѣдника Николая Никльби. Этотъ новый романъ отличался всѣми качествами, характеризующими первое произведеніе автора, тѣмъ-же избыткомъ ума, тѣмъ-же соединеніемъ юмора и пафоса, той-же яркой обрисовкой подробностей; но постройка здѣсь болѣе тщательна, нежели въ "Пиквикѣ", наблюдательность глубже, характеры очерчены реальнѣе и болѣе твердой, увѣренной рукой...
Въ каждомъ изъ своихъ романовъ Диккенсъ затрагивалъ предразсудки и лицемѣріе, господствующіе въ англійскомъ обществѣ, не жертвуя, однакоже искусствомъ и своими взглядами на него, утилитарнымъ цѣлямъ, но въ Николаѣ Никльби онъ является особенно страстнымъ и патетичнымъ, потому что беретъ здѣсь подъ свою защиту самыя дорогія его сердцу существа, въ изображеніи которыхъ онъ не имѣетъ себѣ соперниковъ, именно дѣтей.
Въ ту эпоху, когда Диккенсъ задумалъ написать Николая Никльби, въ извѣстной части іоркскаго графства, находилось множество заведеній, посвященныхъ экономическому воспитанію дѣтей мужского пола, что составляло какъ-бы особенность этой мѣстности. Заведенія эти, примыкавшія къ маленькому городку Бернардъ-Кестль, издавна пользовались въ народѣ самой печальной репутаціей. Когда авторъ былъ еще ребенкомъ, его поражали мрачныя исторіи, которыя при немъ разсказывались по этому поводу. Говорили, что бѣдныхъ малютокъ мучили въ этихъ школахъ невѣжественные и грубые учителя; ихъ не только били, но морили голодомъ. Тяжелое впечатлѣніе, произведенное на Диккенса этими разсказами, осталось у него въ памяти и когда въ 1836 г. одинъ знаменитый процессъ, гдѣ отецъ жаловался на истязанія, которымъ подвергся его сынъ со стороны школьнаго учителя въ Іоркширѣ, обратилъ всеобщее вниманіе на этихъ мучителей дѣтства, душа великаго художника возмутилась; онъ рѣшился поѣхать и осмотрѣть лично эти вертепы, давъ себѣ клятву, что если все, что о нихъ говорили окажется справедливымъ, то онъ не положитъ пера до тѣхъ поръ, пока послѣдняя изъ этихъ школъ не закроетъ дверей своихъ, подъ напоромъ гнѣва и презрѣнія всей націи.-- И вотъ онъ отправился въ Іоркширъ, въ сопровожденіи своего вѣрнаго сотрудника, рисовальщика Геблотъ-Броуна. Онъ хотѣлъ, чтобы всѣ подробности предпринятой ими кампаніи были переданы какъ можно точнѣй и нагляднѣй, въ серіи очерковъ сдѣланныхъ на мѣстѣ. Диккенсъ и его другъ возвратились изъ своей экскурсіи мрачные, негодующіе, озлобленные. Дѣйствительность превзошла все, что они могли вообразить себѣ. Они привезли съ собой ужасающіе документы. Романистъ признавался, что у него каждый день была лихорадка, и каждую ночь кошмары, въ то время, какъ онъ описывалъ въ Николаѣ Никльби, страшныя сцены, происходящія въ заведеніи Dotheboy's Hall, и изображалъ, съ мрачной энергіей Данта, это чудовищное, но совершенно реальное, лицо школьнаго учителя Сквирса (Sqeers). Для того, чтобы придать этой части своего труда еще большее значеніе и чтобъ еще болѣе возбудить общественное мнѣніе противъ этихъ мучителей бѣдныхъ дѣтей, Диккенсъ въ предисловіи, которое сдѣлалось знаменитымъ, подтверждаетъ безусловную достовѣрность всѣхъ жестокостей, описанныхъ его перомъ. Слѣдующая страница говоритъ болѣе нежели всѣ комментаріи. "Между тѣмъ, какъ этотъ трудъ подвигался,-- автора его, очень забавляли, и вмѣстѣ съ тѣмъ, доставляли ему большое удовлетвореніе, нѣкоторыя письма его добрыхъ, провинціальныхъ друзей, и также нѣкоторыя статьи, этой курьезной мѣстной прессы, изъ которыхъ оказывалось, что многіе іоркширскіе школьные учителя выражали свое негодованіе на то, что будто бы они послужили оригиналами для Сквирса. Онъ имѣетъ даже причины думать, что одинъ изъ этихъ негодяевъ совѣтовался съ законными властями, нельзяли ему возбудить судебное преслѣдованіе за диффамацію. Другой замышлялъ отправиться въ Лондонъ, съ единственной цѣлью, лишить жизни своего обличителя. Третій очень хорошо помнилъ, что нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ, къ нему пришли два господина, изъ коихъ одинъ сталъ съ нимъ разговаривать, между тѣмъ, какъ другой рисовалъ его портретъ; и хотя у него оба глаза цѣлы, а у Сквирса только одинъ глазъ, и хотя портретъ нисколько на него не похожъ, но онъ утверждаетъ, что всѣ, его сосѣди, его друзья тотчасъ-же узнали его, -- такъ поразительно нравственное сходство. Хотя автора очень трогаетъ безмолвная похвала заключающаяся въ этомъ констатированіи сходства, но онъ объясняетъ ее тѣмъ фактомъ, что мистеръ Сквирсъ представляетъ собой цѣлый классъ людей, а не одну извѣстную личность: когда обманъ, невѣжество, грубость, алчность, соединяются въ маленькой корпораціи, будьте увѣрены, что если одинъ изъ ея членовъ изображенъ обладающимъ этими характеристическими свойствами, то каждый изъ остальныхъ узнаетъ въ этомъ изображеніи то, что принадлежитъ именно ему, и каждый приметъ этотъ общій портретъ, за свой собственный.
Авторъ не утверждаетъ, что между ними нѣтъ никакихъ исключеній; онъ скорѣй склоненъ предположить, что исключенія существуютъ; онъ только говоритъ, что во время своего пребыванія въ Іоркширѣ, онъ не встрѣтилъ ни одного, и что ни на одно еще не было ему указано, съ тѣхъ поръ, какъ стала выходить въ свѣтъ исторія Николая Никльби. Если онъ слишкомъ долго останавливается на этомъ пунктѣ, то это потому, что цѣль его будетъ вполнѣ достигнута только тогда, когда онъ убѣдитъ публику, что мистеръ Сквирсъ и его школа суть только слабыя и смягченныя изображенія существующей дѣйствительности; да -- слабыя, и смягченныя, для того, чтобы сдѣлать ихъ вѣроятными!..
Въ архивахъ лондонскихъ судовъ есть дѣла, содержащія въ себѣ такія возмутительныя, по-истинѣ дьявольскія, подробности объ истязаніяхъ и жестокостяхъ, жертвами которыхъ дѣлаются въ этихъ школахъ дѣти, что ни одинъ романистъ не осмѣлился-бы ихъ изобразить. Авторъ, съ тѣхъ поръ какъ началось печататься его произведеніе, получилъ также нѣсколько вполнѣ достовѣрныхъ разсказовъ о томъ, чему подвергаются въ этихъ вертепахъ бѣдныя малютки, покинутыя или отвергнутыя своими родителями, и въ сравненіи съ этими разсказами все описанное въ этой книгѣ кажется блѣднымъ и ничтожнымъ".
Содержатели этихъ ужасныхъ заведеній не оправились отъ удара, нанесеннаго имъ романомъ Диккенса. Годъ спустя, послѣ появленія Николая Никльби, всѣ экономическія школы Іоркшира исчезли. Однѣ были добровольно распущены самими содержателями, другія закрыты судебной властью.
"Николай Никльби" выходилъ выпусками въ продолженіе двадцати мѣсяцевъ; и все это время Диккенса не переставали осаждать письмами разные корреспонденты, незнакомые и анонимные. Большая часть этихъ писемъ касались дѣйствующихъ лицъ романа. Въ одномъ его просили выдать замужъ героиню; въ другомъ, какъ можно строже покарать такое-то лицо; въ третьемъ -- отнестись снисходительно къ крайностямъ или порокамъ такого-то. Эти безкорыстныя доказательства участія, которое возбуждали къ себѣ въ публикѣ созданія писателя, были ему дороги. Одно посланіе въ особенности утѣшило его, и онъ отвѣчалъ на него презабавнымъ коротенькимъ письмомъ, которое мы приведемъ здѣсь, хотя переводъ далеко не можетъ передать всей прелести и всего комизма подлинника. Корреспондентомъ Диккенса на этотъ разъ былъ юный джентльменъ, лѣтъ 13 или 14, мистеръ Гастингъ Гюгсъ (Hughes), который въ то время, когда "Николай Никльби" приближался къ развязкѣ, счелъ нужнымъ сообщить автору свои виды и желанія относительно распредѣленія наградъ и наказаній между дѣйствующими лицами романа.