Еще нѣсколько словъ по поводу этого ворона, сдѣлавшагося историческимъ. Вскорѣ послѣ смерти великаго романиста, въ одной изъ лондонскихъ аукціонныхъ залъ распродавались картины и другіе предметы искусствъ, принадлежащіе Диккенсу. Заимствуемъ изъ одного тогдашняго журнала (Chamber's. Journal. Edinbourgh. 6-го августа 1870 г.) нѣкоторыя подробности объ этой продажѣ:
"Неописанное волненіе овладѣло нами, когда на столъ поставили чучело ворона. Передъ нами была любимая птица великаго человѣка, Грипъ,-- Грипъ Бернеби Роджа и цѣлаго міра, птица, которую Диккенсъ ласкалъ и кормилъ изъ своихъ рукъ, и которая послужила ему оригиналомъ для одного изъ его созданій. Мы не сильнѣй взволновались бы, еслибъ намъ показали набальзамированнаго Самуила Уэллера. Какъ только Грипъ появился, со всѣхъ сторонъ раздались восторженныя рукоплесканія. Всѣ кричали: "Грипъ! Грипъ!" какъ будто бѣдная птица могла слышать! Вспоминали его любимыя выраженія: "Я чортъ!" и "Живъ, живъ курилка".. Разсказывали, что онъ умеръ потому, что съѣлъ, кусокъ за кускомъ, лѣстницу въ шесть ступеней и цѣлую площадку. Знаменитый Грипъ -- 50 ф. ст. 60! 85! 100! (громъ рукоплесканій). Наконецъ, посреди шума и криковъ, его присуждаютъ за 120 ф. с. "Имя! имя!" кричали со всѣхъ сторонъ! и когда узнали, что воронъ пріобрѣтенъ музеемъ естественныхъ наукъ, на всѣхъ лицахъ выразилось разочарованіе. Никогда еще ни одинъ англичанинъ не присутствовалъ на подобной продажѣ!
III.
Путешествіе въ Шотландію и въ Америку.
Въ 1841 г. главнымъ событіемъ въ жизни Диккенса было путешествіе его въ Шотландію, вмѣстѣ съ женой, которая, какъ извѣстно, была шотландка. Граждане города Эдинбурга прислали знаменитому писателю приглашеніе на публичныя празднества и на банкетъ, который они хотѣли дать въ честь его. Починъ этой манифестаціи принадлежалъ лорду Джеффри, старѣйшинѣ шотландской критики и величайшему филантропу своего вѣка. Это былъ восторженный почитатель Диккенса.
Эдинбургъ всегда имѣлъ репутацію интеллектуальнаго города. Онъ не только былъ родиной В. Скотта, Маколея и столькихъ другихъ извѣстныхъ писателей; но здѣсь царила литературная критика, приговоры которой, исходившіе изъ редакціи знаменитаго "Эдинбургскаго Обозрѣнія", не смотря на страшный ударъ, нанесенный ему Байрономъ, все еще продолжали пользоваться авторитетомъ. И теперь Эдинбургъ заявлялъ свои права на интеллектуальное превосходство, устраивая первый публичный тріумфъ появившемуся въ Англіи молодому таланту. У Диккенса была слишкомъ художественная натура для того, чтобы онъ могъ удовлетвориться однимъ Эдинбургомъ: дикая и таинственная красота шотландской природы неодолимо влекла его къ себѣ; и какъ только кончились празднества въ честь его, онъ предпринялъ экскурсію внутрь страны, и корреспонденція его, относящаяся къ этой эпохѣ, до такой степени изобилуетъ подробностями объ этой поѣздкѣ, что можно прослѣдить ее день за днемъ. Но мы не будемъ слишкомъ долго останавливаться на ней и ограничимся только нѣсколькими выдержками изъ той части его писемъ, гдѣ онъ разсказываетъ о пріемѣ, сдѣланномъ ему въ Эдинбургѣ. Намъ предстоитъ еще говорить о другомъ его путешествіи, къ которому поѣздка въ Шотландію служила только прелюдіей, и играющемъ гораздо болѣе значительную роль въ его жизни и литературной дѣятельности.
"Я посѣтилъ сегодня, пишетъ Диккенсъ изъ Эдинбурга, отъ 23 іюня,-- дворецъ парламента, и кажется былъ представленъ всѣмъ эдинбургскимъ жителямъ. Отель, гдѣ я поселился, буквально осажденъ, и я вынужденъ былъ скрываться въ уединенной комнатѣ, въ концѣ длиннаго корридора. Здѣсь у меня прекрасное помѣщеніе. Дворецъ гордо возвышается передъ моими окнами. Говорятъ, что на банкетѣ будетъ триста человѣкъ. Поговоримъ немножко о наиболѣе знаменитыхъ между моими хозяевами. Петеръ Робертсонъ (знаменитый шотландскій адвокатъ), высокій и толстый человѣкъ, съ красивымъ и полнымъ лицомъ, освѣщеннымъ парой блестящихъ, насмѣшливыхъ глазъ; онъ носитъ очки, и имѣетъ совершенно своеобразную привычку смотрѣть чрезъ нихъ. Между тѣмъ какъ мы расхаживали съ нимъ среди толпы адвокатовъ, стряпчихъ, клерковъ и фланеровъ, наполнявшихъ залу дворца, намъ повстрѣчался высокій господинъ съ походкой О'Коннеля; его длинные волосы падали густыми кудрями на плечи, и никогда я не видѣлъ такихъ свѣтлыхъ голубыхъ глазъ, какъ его глаза. Одежда его состояла изъ какого-то плаща и синей бумажной рубашки, огромный воротникъ которой поддерживалъ гигантскій черный галстукъ. Жилета не было, и изъ открытой на груди рубашки торчалъ большущій красный платокъ, высунутый до половины. Слѣдомъ за нимъ бѣжалъ маленькій таксъ съ гладкой шерстью и дьявольскимъ взглядомъ, ни на мигъ не отстававшій отъ своего хозяина, который ходилъ взадъ и впередъ по заламъ и корридорамъ, съ поднятой къ потолку головой и съ непомѣрно раскрытыми глазами... Робертсонъ представилъ меня. Это былъ знаменитый профессоръ Вильсонъ, настоящій горецъ и настоящій великій человѣкъ.
26 іюня. Великое событіе совершилось. Банкетъ сталъ фактомъ прошлаго; я сошелъ съ своего пьедестала и превратился въ простого смертнаго. Это было нѣчто великолѣпное отъ начала до конца. Успѣхъ -- полнѣйшій. Залъ былъ до такой степени набитъ, что около семидесяти человѣкъ должны были остаться за дверями. Вильсонъ чувствовалъ себя нездоровымъ, но когда настало время произносить рѣчь, онъ всталъ, встряхнулъ своей гривой, какъ старый левъ, и говорилъ съ удивительнымъ краснорѣчіемъ. Мнѣ кажется (гмъ! гмъ!), что и я не совсѣмъ ударилъ лицомъ въ грязь. Темы мнѣ нравились (въ память друга моего Вилькса и за шотландскую литературу); болѣе двухсотъ дамъ присутствовало на банкетѣ; но это меня нисколько не смутило, и несмотря на тѣсноту, несмотря на восторженные крики, я чувствовалъ себя весь вечеръ свѣжимъ, какъ салатъ изъ огурцовъ. Ораторы были всѣ прогрессисты и почти всѣ принадлежали къ шотландской адвокатурѣ; я былъ окруженъ, за почетнымъ столомъ, выдающимися людьми почтеннаго возраста, и когда я всталъ, мои темные волосы произвели необычайный эффектъ посреди этихъ посѣдѣвшихъ и сѣдѣющихъ головъ".
Мы видѣли изъ одного письма Диккенса, что онъ еще въ то время, какъ затѣвалось изданіе "Часовъ мистера Гумфри", мечталъ объ Америкѣ. И теперь не успѣлъ онъ возвратиться въ Англію, какъ писалъ изъ своей виллы: "Меня днемъ и ночью преслѣдуетъ призракъ Америки. Моя бѣдная Кэтъ начинаетъ стонать, когда я заговорю объ этомъ, но я думаю, что съ помощью Божіей это путешествіе совершится". Письма, которыя онъ ежедневно получалъ изъ-за океана, содержали въ себѣ настойчивыя и восторженныя приглашенія. Успѣхъ его въ Соединенныхъ Штатахъ былъ столь же громадный, какъ и въ отечествѣ. Послѣ Лавки Древностей, Вашингтонъ Ирвингъ, отъ имени всѣхъ, умолялъ его письменно не лишать великую американскую націю удовольствія и славы,-- которыя должно ей доставить его присутствіе.
Диккенсъ былъ человѣкъ быстрыхъ рѣшеній, и препятствія, возникавшія на пути къ ихъ осуществленію, повергали его въ лихорадочное состояніе, продолжавшееся до тѣхъ поръ, пока онъ не преодолѣвалъ ихъ. Препятствій же къ путешествію въ Америку представлялось множество. Во первыхъ, ему надо было освободиться отъ литературныхъ обязательствъ и получить отъ Чапмана и Галля, съ которыми его связывали различные договоры,-- по крайней мѣрѣ годовой отпускъ; потомъ пріостановить изданіе "Мистера Гумфри", недолгое существованіе котораго должно было окончиться одновременно съ романомъ "Бернеби Роджъ". Слѣдовало также принять какое нибудь рѣшеніе относительно дѣтей: могъ-ли онъ взять ихъ съ собой?...