Наконецъ, необходимо было устроить денежныя дѣла; какъ можно скорѣе передать кому нибудь домъ, недавно нанятый, и заключить съ издателями условіе, которое бы дало возможность покрыть хоть часть путевыхъ издержекъ.

7 сентября 1841 г. Диккенсъ подписалъ новый контрактъ съ Чапманомъ и Галлемъ, уничтожавшій всѣ предъидущіе, и главные параграфы котораго могутъ резюмироваться слѣдующимъ образомъ:

"Часы мистера Гумфри прекращались съ окончаніемъ романа Бэрнеби Роджъ. Новый романъ въ двадцати выпускахъ, равный по объему Пиквику и Никльби, долженъ былъ начаться не ранѣе какъ по прошествіи года, то есть въ ноябрѣ 1842 г. Во все время его выхода авторъ будетъ получать 200 ф. ст. въ мѣсяцъ, и въ промежуточный годъ по 140 ф. ст. въ мѣсяцъ. Наконецъ, издатели предоставляютъ автору 3/4 валоваго сбора за новый романъ, впродолженіе первыхъ шести мѣсяцевъ его періодическаго выхода".

Нѣкоторыя выдержки изъ корреспонденціи Диккенса, относящейся къ этой эпохѣ, дадутъ намъ понятіе о другихъ затрудненіяхъ, съ которыми сопряжено было осуществленіе предположеннаго путешествія и вмѣстѣ съ тѣмъ покажутъ, какимъ образомъ ему удалось устранять ихъ.

23 сентября 1843. Я написалъ къ Чапману и Галлю, спрашивая ихъ, что они думаютъ объ этомъ путешествіи и о моемъ намѣреніи писать замѣтки, съ тѣмъ, чтобы издать ихъ по возвра: щеніи въ одномъ томѣ, цѣна которому будетъ назначена пол-гинеи. Они тотчасъ-же выразили мнѣ свое горячее одобреніе, прибавивъ, что они давно знали о моемъ планѣ и были отъ него въ восхищеніи. Я просилъ ихъ навести справки о цѣнѣ за каюты, постели, о часахъ отправленія. Я сдѣлаю все возможное, чтобы взять съ собой Кэтъ и дѣтей. Въ такомъ случаѣ я попытаюсь сдать домъ со всей мебелью на полгода. Мнѣ говорили, что за семейныя каюты берутъ 100 ф. ст. и что онѣ очень просторны, такъ что мы всѣ помѣстимся въ нихъ. Я не буду спокоенъ, если между мной и моими будетъ Атлантическій океанъ; но еслибы я зналъ, что они въ Нью-Іоркѣ, я беззаботно странствовалъ бы по свободной Америкѣ. Я намѣренъ въ послѣднемъ No "Часовъ" проститься съ моими читателями, сообщивъ имъ о предпринимаемомъ мной путешествіи. Выгоды, которыя принесетъ мнѣ, какъ я разсчитываю, эта экспедиція, кажутся мнѣ столь значительными, что я, наконецъ, пришелъ къ убѣжденію, что это для меня дѣло первой важности".

Между тѣмъ друзьямъ его, съ Форстеромъ во главѣ, удалось убѣдить его, что было бы крайне неблагоразумно подвергать дѣтей, и еще такихъ маленькихъ, какъ его дѣти -- опасностямъ столь долгаго путешествія. Въ то время въ Соединенные Штаты ѣздили далеко не съ тѣми удобствами, какими пользуются современные путешественники, -- комфортъ и безопасность пароходовъ были весьма сомнительны. Одинъ изъ давнихъ друзей Диккенса, великій актеръ Макреди, жившій съ женой и дѣтьми въ прелестномъ, веселомъ домикѣ, въ Кентербюри, предложилъ романисту взять къ себѣ дѣтей его на время отсутствія ихъ отца и матери. Предложеніе это было сдѣлано съ такой сердечностью, что Диккенсъ, растроганный, согласился принять его. "Макреди, писалъ онъ, заставилъ меня рѣшиться; онъ овладѣлъ положеніемъ, и даже получилъ согласіе Кэтъ. Дѣло кончено, -- иду, чтобы удержать за собой два мѣста на будущій январь. Никогда я не любилъ друзей своихъ такъ, какъ сегодня".

Два дня спустя, онъ пишетъ еще: "Одно слово. Кэтъ совсѣмъ примирилась съ своей участью. Анна, ея горничная, ѣдетъ съ нами и, кажется, въ восхищеніи. Теперь этотъ отъѣздъ всего болѣе печалитъ меня. День назначенъ 4 января. Я чувствую себя такимъ кроткимъ, снисходительнымъ, такимъ другомъ всѣхъ, исполненнымъ такой благодарности и довѣрія, что меня можно принять за умирающаго".

Но между этой эпохой, когда онъ писалъ и его отъѣздомъ, встала вторично смерть. Въ октябрѣ 1841 г. она похитила его зятя съ тою же быстротой и внезапностью, какъ нѣкогда и младшую сестру жены его. Обстоятельства, сопровождавшія эту смерть, оживили глубокую скорбь, только заснувшую въ сердцѣ Диккенса. Вотъ какъ онъ самъ разсказываетъ объ этомъ:

"Такъ какъ никто ничего не приготовилъ къ погребенію, то я самъ долженъ былъ поѣхать на кладбище. Не могу выразить той печали, которая наполнила мою душу при мысли, что другой раздѣлитъ съ Мери ея могилу. Я бы хотѣлъ вырыть ее и опустить въ какія нибудь невѣдомыя ни для кого катакомбы, гдѣ-бы только я одинъ могъ найти ее, потому что это мѣсто, которое займетъ рядомъ съ ней ея братъ -- я берегъ для себя. Желаніе быть похороненнымъ подлѣ нея такъ же сильно въ сердцѣ моемъ и нынче, по прошествіи пяти лѣтъ, и я знаю, что это желаніе никогда не можетъ умереть во мнѣ, потому что ничто не можетъ изобразить привязанности, которую я питалъ къ этому ребенку! Да, другъ мой, если бы это было возможно, я хотѣлъ бы унести ее отсюда; и однакожъ я чувствую, что ея братья, сестры и мать имѣютъ болѣе правъ, нежели я, покоиться подлѣ нея"...

Странное письмо, заставляющее подозрѣвать въ сердцѣ Диккенса тайну. Мы привели его потому, что есть стороны въ человѣческой натурѣ, на которыхъ, какъ намъ кажется, не худо бываетъ остановиться и хотя-бы на мгновеніе приподнять съ нихъ завѣсу. Но мы будетъ воздержны на комментаріи. Есть въ жизни великаго англійскаго романиста одна странная особенность. Молодой, только что женившійся, онъ былъ, казалось, гораздо ближе въ духовномъ отношеніи съ молоденькой дѣвушкой, которая была его невѣсткой, нежели къ той, которую онъ добровольно избралъ себѣ подругой. Впослѣдствіи, гораздо позже, озлобленный, разувѣрившійся, утратившій иллюзіи, онъ разстается съ г-жею Диккенсъ и удалившись въ деревню, поселяется въ домѣ, которымъ завѣды вала; другая его невѣстка, миссъ Гогартъ, окружившая его заботливой и разумной преданностью и закрывшая ему глаза. Завистливая злоба посредственности хотѣла придать этой психологической тайнѣ окраску безнравственности. Банальное объясненіе,-- клеветническое и невозможное, опровергаемое самой жизнью Чарльза Диккенса; мы думаемъ, напротивъ, что сила и продолжительность его чувства къ своимъ невѣсткамъ имѣли источникомъ именно его чистоту. Онъ женился на своей женѣ, не зная ея, плѣнившись ея красотой. Невѣстокъ своихъ онъ узналъ ближе послѣ женитьбы, и привязанность къ нимъ родилась у него вслѣдствіе ежедневныхъ сношеній, давшихъ ему возможность оцѣнить ихъ прекрасныя душевныя свойства, ихъ кротость и простоту -- столь дорогія нѣжной натурѣ великаго художника.