Изъ Бостона нед ѣ лю спустя. Какъ разсказать вамъ, что происходило здѣсь съ этого перваго дня! Какъ дать вамъ хотя приблизительное понятіе объ оказанномъ намъ пріемѣ, о толпѣ, осаждающей мою дверь днемъ и ночью; о публикѣ, тѣснящейся на тротуарѣ, когда я выхожу; объ апплодисментахъ встрѣчающихъ меня, когда я появляюсь въ театрѣ, о стихахъ, поздравленіяхъ, адресахъ, приглашеніяхъ, которые я получаю, о банкетахъ, увеселеніяхъ, балахъ, даваемыхъ въ честь мою? Мнѣ предложили публичный обѣдъ здѣсь въ Бостонѣ въ будущій вторникъ и высокая плата за входъ (10 долларовъ) возбуждаетъ въ публикѣ большое неудовольствіе. Ко мнѣ явилась депутація изъ Far-West, сдѣлавшая три тысячи километровъ для того, чтобы видѣть меня. Озера, рѣки, лѣса, піонеры, города, факторіи, деревни прислали ко мнѣ своихъ представителей. Я обремененъ приглашеніями отъ университетовъ и сенатскихъ конгрессовъ. "Все это, писалъ мнѣ вчера докторъ Чаннингъ, не есть результатъ безумія или прихоти,-- это сердце Америки отдающееся вамъ. Никогда не было и не будетъ подобнаго тріумфа. "Что касается до меня, другъ мой, то говорю вамъ искренно, что не глупое тщеславіе заставляетъ меня такъ наслаждаться этими оваціями,-- нѣтъ; но меня трогаетъ, глубоко трогаетъ мысль, что всю эту огромную толпу приводятъ въ движеніе, приводятъ въ энтузіазмъ и привлекаютъ ко мнѣ созданія моего воображенія, любимыя дѣтища моей мысли, моего мозга...
Мы покидаемъ Бостонъ въ будущую субботу и черезъ недѣлю, надѣемся быть въ Нью-Іоркѣ, посѣтивъ Ворчестеръ, Спрингфольдъ, Гартфордъ и Нью-Гавенъ, гдѣ насъ также ожидаютъ чествованія и празднества. Я не могу свободно располагать ни одной минутой. Съ меня пишутъ портретъ и лѣпятъ бюстъ; я веду корреспонденцію столь-же значительную, какъ любой товарищъ министра, и принимаю не менѣе посѣтителей нежели какой-нибудь модный докторъ.
Я замѣчаю, что я еще ничего не сказалъ вамъ о Бостонѣ и бостонцахъ; и однакожъ у меня накопилось замѣтокъ на толстый томъ. Женщины здѣсь красивы, но скоро блекнутъ. Манеры ихъ просты, чужды, какъ излишней строгости такъ и распущенности. Сердечная доброта -- составляетъ общее свойство: если вы спросите прохожаго о дорогѣ, онъ свернетъ съ своего пути и проводитъ васъ. Мужчины исполнены уваженія къ женщинамъ, которыя могутъ совершенно безопасно ходить по улицамъ днемъ и ночью. Бѣдныхъ нѣтъ! Ни въ этомъ городѣ, ни во всей Новой Англіи не найдется человѣка, у котораго бы не было огня въ очагѣ, и который бы не ѣлъ разъ въ день мясного. Огненный мечъ въ воздухѣ не такъ бы обратилъ на себя всеобщее вниманіе -- какъ появленіе нищаго на улицѣ. Въ школахъ, сиротскихъ пріютахъ, убѣжищахъ, -- ни мундировъ, ни номеровъ. Ребенокъ, сирота, бѣднякъ, сохраняютъ свое имя, свою индивидуальность. Въ театрѣ лучшія мѣста всегда принадлежатъ женщинамъ. Въ партерѣ здѣсь такая же хорошо-воспитанная публика, какъ въ первыхъ галлереяхъ королевскаго Дрюри-Лена. Наконецъ, въ городѣ легче найти человѣка о семи головахъ, нежели человѣческое существо, не умѣющее читать и писать".
Изъ этой выдержки видно, что первое впечатлѣніе, произведенное на Диккенса американцами было безусловно прекрасное. Диккенсъ только удивлялся имъ. Да и возможно-ли было устоять противъ того горячаго, восторженнаго пріема, который они ему оказывали. Разсматривая причины этого тріумфальнаго шествія молодого англійскаго писателя по Новому Свѣту, нельзя не придти къ заключенію, что американцы привѣтствовали въ немъ съ такимъ жаромъ, можетъ быть, не столько геніальнаго человѣка, сколько друга народа, защитника бѣдныхъ классовъ, адвоката утѣсненныхъ. Кромѣ того шумное выраженіе ихъ восторга заключаетъ въ себѣ одинъ изъ тѣхъ уроковъ, которые молодая республика любитъ иногда дать своей бывшей метрополіи. Воздавая почти королевскія почести простому литератору, она, казалось, говорила старой Англіи: "Ты склоняешься передъ титулами, передъ полководцами и милліонерами; мы -- дѣти Новаго Свѣта, распространяя почести, воздаваемыя королямъ и завоевателямъ, и на этого молодого человѣка, у котораго нѣтъ ничего кромѣ его генія и его сердца, мы показываемъ этимъ, что для насъ существуетъ нѣчто болѣе достойное поклоненія, чѣмъ богатство, знатность и мечъ". "Вся нація соединится для того, чтобъ устроить ему овацію -- писалъ одинъ американскій литераторъ, за нѣсколько дней до отъѣзда Диккенса изъ Англіи; его тріумфальное шествіе по странѣ будетъ столь же славно какъ шествіе Лафайетта". "Онъ сдѣлалъ больше, восклицаетъ Даніель Вебстеръ, для улучшенія бѣдныхъ классовъ въ Англіи, чѣмъ всѣ ея государственные люди". Наконецъ, вотъ какъ выражался популярный докторъ Чанингъ.
"Всѣ симпатіи націи, подобной нашей -- должны принадлежать этому писателю. Онъ изучилъ классъ обездоленныхъ, столь дорогой американцамъ, для того чтобы излить на него свои благодѣянія; въ изображеніи страстей, страданій и добродѣтелей массы онъ почерпнулъ содержаніе для своихъ произведеній, наиболѣе трогательныхъ. Онъ показалъ намъ, что жизнь человѣческая подъ самыми грубыми формами своими, можетъ быть исполнена трагическаго величія, что посреди безумія и крайностей, вызывающихъ смѣхъ и презрѣніе, нравственное чувство никогда не умираетъ вполнѣ, что самые мрачные вертепы преступленія бываютъ иногда освѣщены присутствіемъ и вліяніемъ душъ, исполненныхъ благородства; произведенія его всегда стремятся къ тому, чтобы замѣнить равнодушіе питаемое къ угнетенному народу состраданіемъ къ его бѣдности, и негодованіемъ къ несправедливости, которыя онъ испытываетъ".
Англійскому юмористу, въ первый разъ увидѣвшему Америку сквозь фиміамъ всѣхъ этихъ похвалъ, отуманенному этими восторженными привѣтствіями, этими риторическими цвѣтами, которыми усыпали путь его,-- трудно было не утратить своей обычной вѣрности взгляда, и сначала онъ платитъ за похвалы похвалами, за удивленіе удивленіемъ, -- но это длится не долго; и увлеченный тріумфаторъ вскорѣ уступаетъ мѣсто глубокому наблюдателю. Туманъ разсѣевается и "страна доллара" предстаетъ передъ нимъ въ своемъ настоящемъ свѣтѣ.
Нъю- І оркъ. Carlton Hotel. Мы пріѣхали сюда въ два часа. Черезъ часъ мы были въ отелѣ, гдѣ насъ ожидало великолѣпное помѣщеніе. Когда мы садились за столъ, насъ посѣтилъ Давидъ Кобденъ, а во время дессерта -- вошелъ Вашингтонъ Ирвингъ одинъ, простирая ко мнѣ руки, чтобы обнять меня. Мы просидѣли съ нимъ, бесѣдуя, до 10 часовъ вечера. Теперь я раздѣлю свою рѣчь на четыре части. 1) Балъ. 2) Одно изъ характеристическихъ свойствъ американцевъ. 3) Разсказъ о достопамятной битвѣ выдержанной мною по поводу международнаго права литературной собственности. 4) Мой образъ жизни и планы на будущее.
1) Балъ. Въ прошедшій понедѣльникъ, аккуратно въ четверть десятаго, къ намъ явились: Давидъ Кобденъ, кавалеръ, и генералъ Моррисъ, на которыхъ возложено было ввести насъ въ залъ. Кобденъ былъ въ вечернемъ туалетѣ, а генералъ въ странномъ и блестящемъ мундирѣ. Генералъ взялъ подъ руку Кэтъ, Кобденъ меня и мы сѣли въ карету, которая привезла насъ къ театру и и выпустила на подъѣздѣ артистовъ, къ большому разочарованію громадной толпы, осаждавшей главный входъ съ страшнымъ шумомъ. При входѣ нашемъ зрѣлище было поразительное. Три тысячи человѣкъ было на лицо -- и всѣ въ парадной одеждѣ. Театръ, съ верху до низу, былъ великолѣпно освѣщенъ. Насъ провели въ среднюю оффиціальную ложу, гдѣ ожидали мэръ города и сановники, чтобы быть мнѣ представленными. Потомъ насъ два раза обвели вокругъ огромной бальной залы, къ великому удовольствію присутствующихъ. Потомъ мы стали танцовать. Видитъ Богъ, что это было не легко, въ подобной тѣснотѣ. Наконецъ, когда балъ былъ въ полномъ разгарѣ, намъ удалось ускользнуть, и мы возвратились въ отель -- спать.
2) Одно изъ характеристическихъ свойствъ американцевъ. Это нѣчто очень забавное и смѣшное. Балъ особенно выдвинулъ эту черту. Вотъ въ чемъ дѣло. Само собой разумѣется, что все, что я говорю и дѣлаю, немедленно передается въ газетахъ. Обо мнѣ печатаютъ безконечное множество лжи; если же разсказывается правда, то въ такомъ изуродованномъ видѣ, что она столько же походитъ на дѣйствительность -- сколько нога Квазимодо на ногу Тальони. Но по поводу этого бала -- газеты болтали болѣе чѣмъ когда либо, и странное, громадное, безграничное тщеславіе наивно проглядываетъ во всѣхъ этихъ статьяхъ. "Я человѣкъ чистосердечный, безъ претензій, манеры котораго, нѣсколько распущенныя, сначала удивили свѣтскихъ людей, но потомъ они мнѣ это простили". Другой говоритъ о великолѣпіи празднества. "Диккенсъ былъ пораженъ. Онъ никогда не посѣщалъ въ Англіи такого изящнаго общества, какое принимаетъ его въ Нью-Іоркѣ. Хорошій тонъ, аристократическія манеры американскаго высшаго общества оставятъ въ умѣ Диккенса неизгладимое впечатлѣніе", и пр. и пр. и пр. Вслѣдствіе того же тщеславія, репортеры всегда представляютъ меня,-- когда я показываюсь въ публикѣ, "очень блѣднымъ", какъ бы "озадаченнымъ" и "уничтоженнымъ" окружающимъ меня великолѣпіемъ. Повторяю это очень смѣшно и очень меня забавляетъ.
Но приступаю къ моему третьему пункту -- къ международному праву литературной собственности.