Не существуетъ страны на земномъ шарѣ, гдѣ бы свобода преній -- когда дѣло идетъ объ извѣстныхъ предметахъ -- была такъ стѣснена, какъ въ свободной Америкѣ. Мнѣ противно и грустно писать это, -- но это мое непреложное убѣжденіе. Вы можете нападать здѣсь на всѣ учрежденія, но не касаться кармана. Я говорилъ въ Бостонѣ, какъ вы знаете, за международное авторское право и повторилъ то же самое въ Гартфордѣ. Храбрость моя повергла въ изумленіе моихъ лучшихъ друзей. Мысль о томъ, что простой смертный рѣшается въ Америкѣ сказать американцамъ, что они въ какомъ нибудь вопросѣ являются несправедливыми и жадными -- ошеломляетъ всѣхъ. Вашингтонъ Ирвингъ, Прескоттъ, Гоффманъ, Брайнтъ, Галлекъ, -- словомъ всѣ писатели -- раздѣляютъ моё мнѣніе, и ни одинъ не смѣетъ возвысить голоса, чтобы пожаловаться на жестокость законовъ, касающихся этого предмета. Я хотѣлъ бы, чтобы-вы взглянули на физіономіи приглашенныхъ въ тотъ день въ Гартфордъ, когда, по окончаніи банкета, за дессертомъ, я коснулся этого вопроса, говоря о Вальтеръ-Скоттѣ. Я бы хотѣлъ, въ особенности, чтобы вы меня слышали. Кровь кипѣла во мнѣ при мысли о столь чудовищной несправедливости {Диккенсъ поѣхалъ въ Америку, вовсе не въ качествѣ "комми-вояжера" вопроса о международныхъ правахъ литературной собственности, какъ это говорили, враждебные ему журналы; но находясь въ Соединенныхъ Штатахъ, онъ рѣшился воспользоваться своимъ вліяніемъ для того, чтобы возстать противъ злоупотребленія, котораго самъ онъ былъ одной изъ главныхъ жертвъ. Въ то время, никакой законъ, никакой регламентъ не ограждалъ правъ собственности иностраннаго писателя на его сочиненія.. Романъ изданный въ Англіи, немедленно перепечатывался и продавался въ Нью-Іоркѣ, -- подобно нѣкоторымъ произведеніямъ Диккенса, въ ста и ста пятидесяти тысячахъ экземпляровъ -- не принося автору ни шиллинга. Всѣми выгодами пользовался исключительно издатель, грабившій при свѣтѣ дня и подъ охраной закона. Противъ этого-то порядка вещей знаменитый юмористъ и ратовалъ перомъ и словомъ. Мы увидимъ каковы были результаты его усилій.}. Я чувствовалъ, что я выросъ на двѣнадцать локтей, вонзая ей въ горло мечъ Правды. На другой день вопль негодованія раздался противъ меня. Мнѣ хотѣли помѣшать говорить здѣсь снова. Всѣ средства признавались хорошими; анонимныя письма, слащавыя рѣчи, нападки газетъ. Кольтъ (убійца, о которомъ здѣсь много толкуютъ въ настоящую минуту) былъ ангелъ въ сравненіи съ Диккенсомъ. Диккенсъ былъ не джентельменъ, но жалкій наемщикъ. Диккенсъ пріѣхалъ въ Америку съ самыми низкими и корыстными намѣреніями и пр. и пр.
Члены комитета по устройству празднества (состоявшаго изъ самыхъ достойныхъ людей Соед. Штатовъ) пріѣзжали умолять меня, чтобы я не возвращался къ предмету этихъ преній. Я отвѣчалъ имъ, что непремѣнно возвращусь и буду возвращаться до тѣхъ поръ -- пока не приду къ какому нибудь результату, что ничто не можетъ заставить меня измѣнить своего намѣренія, что я буду имѣть мужество сказать американцамъ въ глаза то, что я думаю написать о нихъ по возвращеніи своемъ въ Англію.
Наконецъ вечеръ знаменитаго банкета насталъ и газеты ужъ познакомили васъ съ моей рѣчью. Я буду счастливъ, если мои друзья и собратья въ Англіи, прочитавъ эту защиту ихъ правъ -- почувствуютъ ко мнѣ еще большее расположеніе... Но пора мнѣ поговорить о моей жизни здѣсь и о моихъ намѣреніяхъ относительно будущаго. Я не могу ни дѣлать того, что я хотѣлъ бы дѣлать, ни идти, куда бы я хотѣлъ идти, ни видѣть кого бы я хотѣлъ видѣть. Если я выйду на улицу, меня преслѣдуетъ толпа; если я остаюсь дома, то ко мнѣ является столько посѣтителей, что моя гостиная принимаетъ видъ ярмарки.
Если я вздумаю осмотрѣть, въ сопровожденіи пріятеля, какое-нибудь общественное учрежденіе, меня схватываютъ директоры, увлекаютъ на дворъ и заставляютъ слушать длинныя, скучныя рѣчи. Если я ѣду на вечеръ, толпа меня окружаетъ и такъ тѣснитъ, что я каждый разъ рискую задохнуться. Если я гдѣ-нибудь обѣдаю, то долженъ говорить со всѣми, обо всемъ. Если я, съ отчаянія, скроюсь въ церкви, всѣ вѣрующіе устремляются на мою скамью, и пасторъ обращается ко мнѣ съ словомъ. Если я ѣду въ вагонѣ, служащіе на желѣзной дорогѣ каждую минуту прибѣгаютъ смотрѣть на меня въ окошко. Если я войду въ буфетъ, чтобы выпить стаканъ холодной воды, сотня зрителей окружаетъ меня и смотритъ мнѣ въ ротъ! Каждая почта приноситъ мнѣ массу писемъ. Ни одно изъ нихъ ничего не содержитъ въ себѣ, но всѣ требуютъ немедленнаго отвѣта. Тотъ корреспондентъ обижается, что я не могу ѣхать къ нему гостить, другой сердится, что я не хочу выѣзжать болѣе четырехъ разъ въ вечеръ. Ни отдыха, ни покоя... вѣчная сутолока, -- вотъ моя жизнь!"
Наконецъ Диккенсъ рѣшился во все остальное время своего пребыванія въ Соединенныхъ Штатахъ не принимать болѣе ни публичныхъ празднествъ, ни овацій, а вслѣдствіе этого отказался отъ приглашеній въ Филадельфіи, Бальтиморѣ, Вашингтонѣ, Виргиніи, Альбаніи и Провиденсѣ. "Я хотѣлъ было ѣхать въ южную Каролину, пишетъ онъ, нанять тамъ карету для Кэтъ, телѣжку для багажа, съ возчикомъ негромъ, верховую лошадь для себя, и во главѣ этого каравана углубиться на западъ, черезъ пустыни Кентукки и Тенесси, черезъ горы Аллеганы, и продолжая такимъ образомъ путь до большихъ озеръ, черезъ нихъ возвратиться въ Канаду; но мнѣ сказали, что этотъ путь извѣстенъ только путешествующимъ купцамъ, что дороги тамъ отвратительны, край совершенно безлюденъ, что трактиры -- если они попадаются,-- деревянныя хижины, и что, наконецъ, это была бы для Кэтъ адская экспедиція... Я поколебался, но не убѣдился".
Интересная серія писемъ, изъ которой мы заимствовали эти многочисленныя выдержки, содержитъ въ себѣ еще два письма, изъ Нью-Іорка, о которыхъ мы упомянемъ вскользь. Они наполнены опасеніями за "Каледонію", почтовый пароходъ, ходившій между Ливерпулемъ и Нью-Іоркомъ и который напрасно ждали цѣлыя двѣ недѣли. Пароходъ, дѣйствительно, потерпѣлъ крушеніе, когда еще находился въ англійскихъ водахъ, и долженъ былъ искать убѣжища въ рейдѣ Коркъ, въ Ирландіи. "Увы! увы! восклицаетъ Диккенсъ, когда получу я извѣстія изъ дорогого отечества! Я думаю о вашихъ письмахъ, столь дружескихъ и сердечныхъ; о милыхъ каракулькахъ моихъ Charley и Mamey и говорю себѣ, что можетъ быть всѣ эти сокровища лежатъ на самомъ днѣ глубокаго моря и оплакиваю ваши письма, какъ оплакивалъ бы живыя существа". Но корреспонденція, однако же, не испытала подобной участи. Другой пароходъ взялся замѣнить "Каледонію" и между письмами, которыя онъ принесъ Диккенсу -- было одно, доставившее ему особенное удовольствіе. Оно было написано собратомъ по литературѣ, умомъ оригинальнымъ и великодушнымъ -- Томасомъ Карлейлемъ, выражавшимъ ему свое горячее сочувствіе по поводу его мужественной защиты авторскихъ правъ, не признаваемыхъ американскими издателями. Нѣсколько дней спустя, по полученіи этого письма, Диккенсъ и жена его оставили Нью-Іоркъ и отель Карльтонъ и отправились въ Филадельфію. "Во время своего двухнедѣльнаго пребыванія въ Нью-Іоркѣ, писалъ Диккенсъ, мы завтракали, обѣдали и ужинали каждый день -- внѣ отеля; мы всего на всего выпили 4 бутылки вина, а счетъ, важно преподнесенный намъ при отъѣздѣ величавымъ господиномъ въ черномъ фракѣ, равнялся 1... 7... 5... 0 франкамъ!" Такимъ образомъ Диккенсъ познакомился еще съ однимъ неудобствомъ славы.
Постоянное, глубокое участіе къ печальной судьбѣ великой арміи обездоленныхъ, сквозящее на каждой страницѣ сочиненій англійскаго писателя, не покидало его и во все время путешествія его по Америкѣ. Посреди своихъ тріумфовъ и лихорадочнаго возбужденія, вызваннаго въ немъ бурной полемикой изъ-за авторскихъ правъ, онъ не забывалъ своихъ братьевъ-оборванцевъ, какъ онъ часто ихъ называетъ. Его "Американскія Замѣтки" наполнены подробностями о школахъ, больницахъ, тюрьмахъ, домахъ призрѣнія. Въ Бостонѣ его первыя наблюденія породили въ немъ иллюзію, которой, увы, суждено было скоро разсѣяться. Онъ вообразилъ себѣ, что республиканское правительство, выказывавшее на словахъ такую заботливость о низшихъ классахъ, должно было имѣть образцовыя учрежденія и превосходную пенитенціарную систему. Но короткое пребываніе въ Нью-Іоркѣ достаточно убѣдило его, что нашъ Старый континентъ не можетъ въ этомъ отношеніи позавидовать Новому Свѣту.
Возьмемъ хоть тюрьмы: вотъ нѣсколько подробностей, извлеченныхъ нами изъ письма Диккенса къ Джону Форстеру, отъ 6 марта 1842 г.
"Если публичныя учрежденія въ Бостонѣ и Гартфордѣ прекрасны, то далеко нельзя сказать того же самаго о Нью-Іоркѣ. Пріютъ для душевно-больныхъ мрачный, тюрьма скверная, дома призрѣнія наводятъ смертельное уныніе. Кромѣ того, есть одинъ полицейскій постъ, положительно чудовищный, о которомъ я хочу сказать вамъ нѣсколько словъ. Агенты хватаютъ на улицѣ пьянаго; они бросаютъ его въ подземелье, совершенно темное и до такой степени полное ядовитыхъ міазмовъ, что когда войдешь туда съ фонаремъ, то около свѣта образуется нѣчто въ родѣ туманнаго круга, какой замѣчается около луны въ сырое, облачное время. Испаренія такъ отвратительны и такъ сильны, что обыкновенный человѣкъ не можетъ ихъ выдержать. И такъ, бѣднаго запираютъ туда; и онъ остается одинъ за желѣзной дверью, окруженный длинными, сводчатыми корридорами, заглушающими всякій шумъ, безъ капли воды, безъ луча свѣта, безо всего,-- остается до тѣхъ поръ, пока судьѣ угодно будетъ придти къ нему. Если онъ умретъ, то достаточно получаса для того, чтобы онъ на половину былъ съѣденъ крысами... На дняхъ такой случай былъ. Осматривая эти ужасные подвалы, я не могъ удержаться, чтобы не высказать своего глубокаго отвращенія тюремщику, показывавшему мнѣ ихъ. "Я не знаю (Well don't know!) -- выраженіе, замѣчу въ скобкахъ, чисто національное,-- отвѣчалъ этотъ человѣкъ; я могу только сказать, что я продержалъ въ этой тюрьмѣ, впродолженіи цѣлой ночи, двадцать шесть молодыхъ женщинъ, и всѣ онѣ, сударь, были очень хорошенькія; увѣряю васъ". Эта тюрьма не больше моего погреба въ Лондонѣ. Она находится на глубинѣ двѣнадцати футовъ подъ землей и воняетъ, какъ общее отхожее мѣсто. Когда я посѣтилъ ее, въ ней содержалась худая, изнуренная болѣзнью, дѣвушка; и подымаясь молча по лѣстницѣ, я говорилъ себѣ, что еслибъ съ этой несчастной сдѣлался внезапно припадокъ и она стала бы кричать, ее бы точно также никто не услышалъ, какъ еслибъ она была въ могилѣ.
Въ этомъ же зданіи содержатся подсудимые, подверженные предварительному заключенію, или тѣ, дѣло которыхъ отложено. Здѣсь мужчина или женщина могутъ ждать цѣлый годъ, пока судьѣ заблагоразсудится вызвать ихъ. Я посѣтилъ на дняхъ эту тюрьму, не предупредивъ никого объ этомъ (я долженъ такъ дѣйствовать, если хочу видѣть вещи въ ихъ настоящемъ свѣтѣ); это длинная, узкая постройка, очень высокая, состоящая изъ четырехъ галлерей, расположенныхъ одна надъ другой и раздѣленныхъ на двѣ половины чѣмъ-то въ родѣ мостика, на которомъ сидитъ тюремщикъ, дремля или читая. Освѣщаются онѣ сверху; но форточки герметически заперты. Въ центрѣ огромная печь. Вдоль каждой галлереи идетъ рядъ маленькихъ желѣзныхъ дверей, черныхъ, холодныхъ, мрачныхъ, словно это двери кузницы, въ которой огонь съ незапамятныхъ поръ потушенъ.