Цѣлый міръ заключается въ этомъ словѣ, короткомъ, холодномъ, жестокомъ. Это здѣсь настоящее м ѣ стное слово, почвенное, американское. Мы направляемся къ отдѣленію арестантокъ, между тѣмъ, какъ мой проводникъ разсказываетъ мнѣ исторію этого старика, убившаго жену. Въ дверяхъ узницъ есть окошечко. Я открываю одно на удачу, и вижу внутри прехорошенькаго мальчика отъ десяти до двѣнадцати лѣтъ, который смотритъ глубоко несчастнымъ посреди этой мертвой тишины.
-- А этотъ, что сдѣлалъ? говорю я.
-- Ничего ровно.
-- Какъ ничего?
-- Ничего. Это сынъ того человѣка, у котораго мы сейчасъ, были. Онъ видѣлъ, какъ его отецъ убилъ его мать. Его держатъ здѣсь для того, чтобы онъ могъ показывать противъ своего отца на судѣ.
-- Но, другъ мой, неужели вы не находите, что такого рода обращеніе со свидѣтелями немножко переходитъ мѣру?..
-- Возможно.
Въ Англіи говорятъ всегда, что мы должны брать примѣръ, съ Америки, въ пенитенціарномъ дѣлѣ. Это потому, что Америку знаютъ только по разсказамъ путешественниковъ, которые ничего не видѣли и, по дифирамбамъ гражданъ Новаго Свѣта, описывающихъ свои учрежденія, частныя и общественныя, такими, какими бы они должны быть, а не такими, какія они есть. Наши тюрьмы, пріюты, исправительные дома относительно системы, дисциплины, нравственности несравненно выше подобныхъ же учрежденій въ Нью-Іоркѣ.
Въ Филадельфіи Диккенса ожидало еще болѣе печальное зрѣлище. Не вдалекѣ отъ этого города стоитъ тотъ страшный тюремный домъ, гдѣ система одиночнаго заключенія примѣняется во всей ея безпощадной суровости.
"Узники отбываютъ свое наказаніе, какова-бы ни была его продолжительность въ полнѣйшемъ и ужасающемъ одиночествѣ. Директоры предложили мнѣ провести въ тюрьмѣ весь день, и потомъ обѣдать съ ними, для того чтобъ сообщить имъ о своихъ впечатлѣніяхъ. Я ходилъ изъ комнаты въ комнату, разговаривая съ заключенными. Мнѣ дана была полная свобода; точно также и узники не были ничѣмъ стѣснены въ своихъ разговорахъ. Этотъ день останется на-вѣки запечатлѣннымъ въ моей памяти и въ моемъ сердцѣ. Я видѣлъ людей, сидѣвшихъ тамъ пять, шесть, одиннадцать лѣтъ, два года, два дня; узниковъ, наказаніе которыхъ приближалось къ концу, и другихъ, заключеніе которыхъ только что начиналось. Осужденный вступаетъ въ тюрьму посреди ночи. Онъ беретъ ванну, на него надѣваютъ арестантскую одежду, на голову и на лицо его набрасываютъ большой черный капюшонъ и потомъ ведутъ его въ келью, откуда онъ выйдетъ только въ тотъ день, когда истечетъ срокъ его наказанія. Я смотрѣлъ на нѣкоторыхъ изъ этихъ людей, какъ смотрѣлъ бы на человѣка, заживо опускаемаго въ могилу.