Я обѣдалъ въ тюрьмѣ съ директорами, и высказалъ имъ, до какой степени я былъ потрясенъ видѣннымъ мною. Я спрашивалъ ихъ, достаточно ли судьи увѣрены въ своемъ знаніи человѣческаго сердца и понимаютъ-ли они весь ужасъ того наказанія, къ которому они приговариваютъ изъ филантропіи. Два года одиночнаго заключенія, это, по моему мнѣнію, самое большее, къ чему можно приговорить человѣка; но десять, одиннадцать, двѣнадцать лѣтъ, прибавилъ я, это непростительная жестокость! Лучше было-бы ихъ повѣсить".
Изъ Филадельфіи Диккенсъ направился къ югу, черезъ Вашингтонъ, Ричмондъ и Бальтиморъ. Переѣхавъ границы Каролины, онъ вступаетъ въ мрачную область рабства. Можно себѣ представить, какъ подѣйствовали на такую впечатлительную, отзывчивую натуру, какой была натура Диккенса, сцены возмутительнаго насилія, неслыханной жестокости, центромъ которыхъ была тогда эта страна.-- Корреспонденція его переполнена чувствомъ негодованія: онъ раздражается тѣмъ сильнѣй, что чувствуетъ себя безсильнымъ. Плантаторы только улыбались и говорили ему, что Англія ничего не понимаетъ въ невольничествѣ и что владычество бѣлой расы надъ черной совершено законно и справедливо. Но все это имѣетъ уже теперь интересъ ретроспективный, такъ какъ рабство въ тѣхъ странахъ, благодаря великой освободительной войнѣ, давно уже отошло къ прошлому. Читатель Американскихъ Замѣтокъ найдетъ въ этой книгѣ все, что ненависть къ несправедливости и любовь къ человѣчеству, во всѣхъ ея формахъ, могутъ внушить писателю.
Въ Бальтиморѣ Диккенсъ и его спутница рѣшились продолжать свое путешествіе черезъ Far West до С. Луи и Цинциннати. Они разсчитывали потомъ вернуться черезъ Канаду, посѣтивъ Ніагарскій водопадъ и кончивъ Монреалемъ. Разсказъ о путешествіи въ С. Луи который мы находимъ въ письмахъ къ Дж. Форстеру совершенно разнится по своей сущности и по формѣ, отъ американскихъ замѣтокъ. Это полныя жизни, юмора и наблюдательности, и отличающіяся свѣжестью впечатлѣній страницы, о которыхъ переводъ, къ сожалѣнію, можетъ дать только весьма слабое понятіе. Тѣмъ не менѣе мы попытаемся привести изъ этой корреспонденціи нѣсколько отрывковъ, гдѣ, между прочимъ, почитатели произведеній Диккенса узнаютъ нѣкоторыя американскія мѣстности, которыя напомнятъ имъ знаменитую колонію Эдемъ въ Мартинѣ Чоддльзвитѣ.
"Мы выѣхали изъ Балтиморы въ прошлый четвергъ, 24 марта, въ 8 часовъ утра, и доѣхали по желѣзной дорогѣ до мѣстечка Іоркъ, гдѣ мы пообѣдали, и затѣмъ пересѣли въ дилижансъ, который отправляется въ Гаррисбургъ, въ 25-ти миляхъ отъ Іорка. Дилижансъ этотъ напоминалъ собою большую ярмарочную фуру, обтянутую сверху и съ боковъ цвѣтнымъ холстомъ; внутри его помѣстились двѣнадцать пассажировъ. По счастію, мнѣ попалось наружное мѣсто. Багажъ былъ наваленъ на имперіалѣ; въ числѣ его я замѣтилъ громадный обѣденный столъ и кресло-качалку. Судьбѣ угодно было послать мнѣ, на первую половину пути, сосѣдомъ нѣкоего джентльмена, совершенно пьянаго; другой такой же джентльменъ дѣлалъ тщетныя усилія попасть внутрь кареты, но, послѣ нѣсколькихъ безплодныхъ попытокъ, предпочелъ направиться, пошатываясь, обратно въ харчевню. Нашъ Ноевъ ковчегъ везли четыре лошади, что не помѣшало намъ употребить на переѣздъ цѣлыхъ шесть съ половиною часовъ. Первая часть пути не представляетъ собою ничего особеннаго, но затѣмъ дорога проходитъ по восхитительной долинѣ Сускеганны. Во время одной остановки я вышелъ изъ экипажа, чтобы немного размять свои ноги и освѣжиться стаканомъ виски; шелъ проливной дождь и я встряхивался, какъ мокрый пудель. Вернувшись на свое мѣсто, я увидѣлъ на парусинномъ чехлѣ повозки нѣчто такое, что я съ перваго взгляда принялъ за віолончель, запрятанную въ бурый мѣшокъ. Но нѣсколько времени спустя, я замѣтилъ на этой віолончели пару сильно-загрязненныхъ сапогъ на одномъ концѣ и сильно помятую фуражку на другомъ... При болѣе внимательномъ разсмотрѣніи, я убѣдился въ томъ, что вижу передъ собой мальчишку, одѣтаго въ костюмъ табачнаго цвѣта. По всей вѣроятности это былъ какой-нибудь родственникъ кучера, котораго тотъ провозилъ контрабандой вмѣстѣ съ пассажирскимъ багажемъ. И вотъ на послѣдней станціи это нѣчто медленно вытянулось во весь свой полутора-аршинныи ростъ, и, уставивъ на меня взоръ, въ которомъ можно было одновременно прочесть и снисходительность, и покровительство, и національную гордость, и нѣчто въ родѣ презрительнаго состраданія къ намъ, жалкимъ варварамъ, и я услышалъ произнесенныя тонкимъ, дѣтскимъ голоскомъ слова: "Ну что, иностранецъ, я полагаю, что сегодняшній день долженъ почти напоминать вамъ прекрасный англійскій климатъ!..." Не чего и прибавлять, что я едва удержался, чтобы не поколотить его.
Все слѣдующее утро мы провели въ Гаррисбургѣ. Такъ какъ лодка-омнибусъ {Эти лодки-омнибусы, юмористическое описаніе которыхъ читатель найдетъ ниже, совершали правильные рейсы между мѣстностями, лежащими на большихъ водныхъ путяхъ Сѣверной Америки. Въ 1842 году только съ помощью этихъ лодокъ-омнибусовъ можно было добраться сколько-нибудь быстрымъ способомъ на дальній Западъ. Съ проведеніемъ большихъ линій желѣзныхъ дорогъ, этотъ способъ передвиженія совсѣмъ. вышелъ изъ употребленія.} отходила только въ три часа пополудни, то я имѣлъ возможность принять у себя мѣстныя власти, удостоившія меня визитомъ послѣ завтрака. Этотъ городъ -- резиденція пенсильванскихъ законодателей. Между прочимъ я взобрался на мѣстный Капитолій, гдѣ я имѣлъ случай ознакомиться съ значительнымъ числомъ договоровъ, заключенныхъ съ бѣдными индѣйцами; вмѣсто подписей послѣднихъ, договоры эти украшены грубыми рисунками, долженствующими изображать тѣхъ животныхъ или тѣ предметы, названіе которыхъ носитъ племя. Необыкновенная манера рисовки этихъ предметовъ ясно свидѣтельствуетъ о томъ, какъ мало привычны руки, начертавшія ихъ, держать перо. По возвращеніи нашемъ въ гостинницу, мы принимали депутацію отъ обѣихъ палатъ. Почти всѣ члены ея плевали, по общераспространенному обычаю американцевъ, на коверъ, а одинъ изъ нихъ, сенаторъ, даже высморкался въ руку, равнымъ образомъ на коверъ.
А теперь перехожу къ лодкѣ-омнибусу.
Ахъ, Джонъ Форстеръ, старый пріятель (да пошлетъ вамъ Господь всего лучшаго за доброту вашего сердца), какъ-бы я желалъ, чтобы вы увидѣли меня на лодкѣ-омнибусѣ!.. Я бы желалъ, чтобы вы увидѣли своего неподражаемаго сначала утромъ, между 5-ю, и 6-ю часами, стоящимъ безъ сюртука на палубѣ лодки, держащимъ въ рукѣ желѣзную цѣпь, къ которой прикрѣплена большая кружка, и зачерпывающимъ при помощи послѣдней извѣстное количество мутной воды, которую онъ затѣмъ выливаетъ въ оловянную лохань, послѣ чего онъ съ неистовствомъ начинаетъ смывать съ себя грязь. Я бы желалъ, чтобы вы увидѣли его вечеромъ, растянувшимся въ каютѣ, на койкѣ, не болѣе широкой, чѣмъ этотъ листъ почтовой бумаги, имѣя пассажира надъ собою, пассажира подъ собою и двадцать восемь другихъ пассажировъ вокругъ себя въ этой каютѣ, на столько низкой, что въ ней невозможно стоять съ шляпой на головѣ. А во время завтрака!... Койки только что убраны; о чистотѣ и свѣжести воздуха легко можно составить себѣ понятіе; на столѣ разставлены чай, кофе, хлѣбъ, масло, лососина, рыба-бѣшенка, печенка, говядина, картофель, огурчики, сыръ, пуддингъ, сосиски... Вокругъ стола тридцать три ѣдящихъ и пьющихъ пассажировъ, а тутъ же по сосѣдству, на прилавкѣ, бутылки съ джиномъ, виски, водкой, ромомъ; изъ двадцати восьми пассажировъ-мужчинъ на двадцати семи отвратительно-грязное бѣлье, а бороды ихъ заплеваны вслѣдствіе милой привычки ихъ жевать табакъ. Въ одиннадцать часовъ является цирульникъ. Джентльмены собираются вокругъ печки, дожидаясь своей очереди, и по крайней мѣрѣ семнадцать изъ нихъ не перестаютъ плеваться въ униссонъ. Я пишу эти строки, забравшись въ дамскую каюту, которая, впрочемъ, отдѣляется отъ мужской каюты лишь жиденькой красной занавѣской.
Вообще я не въ состояніи постигнуть этого отхаркиванія и этого плеванія, не прекращающихся въ теченіи цѣлой ночи. Въ прошлую ночь они были невыносимѣе, чѣмъ когда-либо; завѣряю васъ честнымъ словомъ, что сегодня утромъ мнѣ пришлось разостлать на палубѣ мою шубу и долго вытирать платкомъ плевки, которыми она была покрыта: дѣло въ томъ, что вчера вечеромъ, ложась спать, я имѣлъ неосторожность положить ее на табуретку возлѣ моей койки, и ей пришлось провести цѣлую ночь подъ перекрестнымъ огнемъ пяти стрѣлковъ, размѣстившихся частью надъ моей койкой, частью подъ нею. Я, впрочемъ, остерегаюсь жаловаться или выражать мое отврашеніе. Я успѣлъ составить себѣ репутацію шутника и очень забавляю моихъ сосѣдей.
Мы надѣемся прибыть въ Филадельфію сегодня вечеромъ, часу въ девятомъ. Погода прекрасная, но только холодная; луна свѣтитъ, а синее небо усѣяно звѣздами. Каналъ проведенъ параллельно рѣкамъ Сускеганнѣ и Айванатѣ; для прорытія его пришлось преодолѣть ужасающія препятствія. Вчера мы перевалили черезъ горы по желѣзной дорогѣ. Мы пообѣдали въ гостинницѣ на вершинѣ горы, перевалъ черезъ которую требуетъ около пяти часовъ времени, причемъ намъ то и дѣло приходилось проѣзжать по ущельямъ и вдоль ужаснѣйшихъ обрывовъ.
Вообще на протяженіи всего пути виды величественны, восхитительные днемъ и фантастическіе при свѣтѣ луны. Намъ попадалось по дорогѣ много новыхъ колоній и отдѣльныхъ хижинъ піонеровъ; но невозможно представить себѣ ничего болѣе заброшеннаго, болѣе жалкаго, чѣмъ послѣднія. На шестьсотъ хижинъ я не видѣлъ и шести съ цѣлыми стеклами. Всюду бѣдность и запустѣніе Непріятное впечатлѣніе производитъ также {Интересно сравнить эти строки съ описаніемъ колоніи "Эдемъ" въ Мартин ѣ Чодзлтзвит ѣ. } видъ многочисленныхъ древесныхъ пней, поваленныхъ на ячменныя поля; взоръ вашъ всюду встрѣчаетъ громадныя, унылыя болота, на которыхъ гніютъ сотнями, въ грязной водѣ, громадные вязы, сосны и дикія смоковницы. Какъ только стемнѣетъ, лягушки затѣваютъ свой ужасный концертъ; такъ и кажется, будто милліоны привидѣній проносятся въ далекой глубинѣ небосклона, звоня въ колокола. Мѣстами попадаются прогалины: здѣсь колонисты сожгли деревья, которыя валяются полу-обугленныя, точно живыя существа; здѣсь и тамъ почернѣвшій и потрескавшійся великанъ поднимаетъ вѣтви свои къ небу, точно призывая проклятіе на своихъ враговъ. Впрочемъ, вчера я получилъ нѣкоторое вознагражденіе за всѣ эти мрачныя картины. Мы были на самой вершинѣ горы, и передъ глазами разстилалась красивая долина, залитая свѣтомъ, тамъ и сямъ на ней разбросаны были хижины, въ полу-открытыхъ дверяхъ показывались и снова исчезали дѣти, собаки выползали изъ своихъ конуръ, чтобы полаять на прохожихъ; поросята спѣшили въ свой хлѣвъ, подпрыгивая точно шаловливыя дѣти; въ садахъ расположились цѣлыя семейства; коровы равнодушно-меланхолическимъ взоромъ уставились въ небосклонъ; какіе-то люди безъ верхней одежды смотрѣли на свои на-половину достроенные дома, и надъ всѣмъ этимъ проносился по черному хребту нашъ поѣздъ, быстрый и шумный, какъ буря...