".... Я не могу разстаться съ секретаремъ, который съ самаго моего прибытія въ Америку былъ нашимъ вѣрнымъ спутникомъ, безъ того, чтобы не закрѣпить въ письмѣ нѣкоторыя черты его характера, что позволитъ вамъ вызывать иногда его тѣнь...
У г. Г. складъ ума сантиментальный, очень сантиментальный. По мѣрѣ того, какъ приближается іюнь, онъ все чаще повторяетъ Аннѣ, что онъ надѣется, что мы будемъ вспоминать о немъ, возвратясь къ себѣ, на свою родину... Онъ ходитъ въ гамлетовскомъ плащѣ и носитъ на головѣ печную трубу, очень высокую очень мягкую, и очень запыленную, которую онъ въ долгихъ путешествіяхъ замѣняетъ шапкой, похожей на шапку арлекина; онъ поетъ, его живѣйшее желаніе, чтобъ я просилъ его пѣть; Для того, чтобъ заставить себя просить, онъ изобрѣтаетъ предлоги, необычайно нелѣпые. Однажды, въ отелѣ, гдѣ мы жили (у насъ въ гостиной было фортепіано), мистеръ Г. спросилъ.
-- Г-жа Диккенсъ играетъ?
-- Да, мистеръ Г.
-- О! Въ самомъ дѣлѣ? А я пою.
-- Вы, мистеръ Г?
-- Да; такъ что если вамъ понадобится успокоительное средство...
Не слушая дольше, я, какъ вы можете себѣ вообразить, поспѣшилъ выбѣжать изъ комнаты.
Онъ рисуетъ. Главный предметъ его багажа -- это огромнѣйшій рисовальный ящикъ; и еслибъ вы увидѣли серію портретовъ вашего "неподражаемаго" слуги, вы бы немедленно должны были упасть въ обморокъ. Послѣдній портретъ, въ особенности, неописуемъ. Когда онъ его началъ, Кэтъ увѣряла меня, что это изображаетъ паденіе Ніагары! Вовсе нѣтъ, -- это были мои волосы. Къ числу его талантовъ, talants de société, принадлежитъ способность подражать коровамъ, свиньямъ и другимъ животнымъ, мычащимъ, блеящимъ, рычащимъ и пр. Онъ предается, обыкновенно, этимъ маленькимъ развлеченіямъ въ дилижансѣ; и одинъ господинъ, желая однажды похвалить его, сказалъ ему: что онъ самый совершенный теленокъ, какого тотъ когда-либо встрѣчалъ. Но впрочемъ, это малый любезный, услужливый, и который былъ мнѣ очень полезенъ во все время моего путешествія.
Наконецъ, мы въ Монреалѣ. Черезъ нѣсколько дней мы сядемъ на пароходъ, а черезъ нѣсколько недѣль, если Богъ поможетъ, будемъ въ объятіяхъ нашихъ друзей; мы разцѣлуемъ нашихъ дѣтокъ и будемъ счастливѣе и радостнѣе, чѣмъ когда-либо въ нашей жизни. Бросаю бумагу свою въ море и ломаю свое перо, потому, что до дня возвращенія, оно не могло бы писать ничего, кромѣ одного слова: отечество, отечество... О! отечество.