Возвратясь изъ этой экскурсіи Диккенсъ съ яростью принимается за работу. Давно уже обдумывалъ онъ планъ новаго романа, и вотъ, наконецъ, перипетіи его начинаютъ яснѣе обрисовываться въ умѣ писателя: онъ уже видѣлъ въ своемъ возбужденномъ воображеніи страшную фигуру Пекснифа и комическій силуэтъ неподражаемой мистрисъ Темпъ и поспѣшилъ покончить съ своими американскими замѣтками. Выпустивъ ихъ въ свѣтъ, онъ заперся у себя, отказывался отъ приглашеній, никому не показывался и все болѣе и болѣе втягивался въ работу, все болѣе и болѣе пристращался къ дѣйствующимъ лицамъ,-- по мѣрѣ того, какъ они создавались. Онъ то обливалъ слезами свою рукопись, то оглашалъ свою рабочую комнату громкимъ смѣхомъ и выходилъ изъ дому только за тѣмъ, чтобы, добѣжавъ до Lincoln's Inn Fields, прочесть доброму Форстеру оконченную главу.

Подъ конецъ своего литературнаго поприща Диккенсъ, перечисляя свои произведенія, призналъ, не колеблясь, лучшимъ изъ нихъ Мартина Чодзльвитта. Съ этимъ можно не соглашаться, но несомнѣнно, что этотъ романъ его, менѣе блестящій, быть можетъ, по внѣшней отдѣлкѣ, нежели другіе, принадлежитъ однакоже, вмѣстѣ съ "Домби", къ наиболѣе глубокимъ по внутреннему содержанію и психологическому анализу -- созданіямъ автора. Здѣсь Диккенсъ въ первый разъ является во всей своей мощи, какъ мыслитель и моралистъ. Его безпощадная наблюдательность проникаетъ въ самые темные уголки человѣческой души. Здѣсь онъ касается не законовъ, не учрежденій, не предразсудковъ своей страны, но пороковъ и нравственной фальши англійскаго общества. Въ отношеніи постройки и веденія интриги Мартинъ Чодльзвиттъ можетъ казаться слабымъ; описательная часть и развитіе характеровъ занимаютъ въ немъ гораздо болѣе мѣста, нежели самыя событія, но всѣ эти недостатки съ лихвой искупаются геніальнымъ изображеніемъ такихъ типичныхъ фигуръ, какъ чудовищный Пекснифъ, въ лицѣ котораго онъ пригвоздилъ къ позорному столбу -- лицемѣріе англійскаго общества, или довѣрчивый, наивный ученикъ его Томъ Пинчъ, или наконецъ -- эта безсмертная -- мистрисъ Темпъ, пользующаяся такой популярностью, какой не достигалъ даже самъ "мистеръ Пиквикъ".

Кто не помнитъ напр. той сцены, когда Пекснифъ, оскорбленный однимъ изъ дѣйствующихъ лицъ романа, кротко говоритъ своей дочери: "не забудь, дитя мое, когда я сегодня вечеромъ возьму подсвѣчникъ и пойду въ свою спальню, напомнить мнѣ, чтобы я въ особенности помолился за г. Антона Чодльзвитта, который былъ несправедливъ ко мнѣ".

А этотъ восторженный отзывъ о мистриссъ Темпъ веселаго предпринимателя похоронныхъ процессій мистера Мульда: "Это такая женщина, которую я съ удовольствіемъ бы похоронилъ даромъ, изъ одной чести". Все это геніальные штрихи, которые не забываются.

Но, однако-же, этотъ годъ (1843), годъ появленія Мартина Чодльзвитта, былъ для Диккенса годомъ, исполненнымъ горечи и разочарованій. По возвращеніи изъ Америки онъ писалъ къ одному изъ своихъ друзей, что у него никогда не было такого сознанія своей силы, "никогда я не чувствовалъ у себя такой свѣжести воображенія, такой ясности ума". Онъ воображалъ, что его ожидаютъ въ Англіи его прежніе успѣхи. Но онъ упустилъ изъ виду измѣнчивость этой капризной, прихотливой царицы,-- популярности. Несмотря на крупныя достоинства послѣдняго произведенія Диккенса, появленіе его нанесло чувствительный ударъ надеждамъ автора и издателя. Во время отсутствія Диккенса и его долгаго молчанія, публика успѣла отъ него отвыкнуть, позабыть его. Хотя мы увидимъ впослѣдствіи, что это было только временное забвеніе, продолжавшееся очень не долго, но въ настоящемъ нельзя было отрицать его. Число читателей, которыхъ у Пиквика и у Никльби было до сорока тысячъ, а у "Лавки Древностей" до шестидесяти или семидесяти тысячъ, при появленіи перваго выпука "Мартина Чодльзвитта" упало до двадцати тысячъ. Впрочемъ, это число увеличилось, когда появился четвертый выпускъ, гдѣ герой объявилъ, что онъ отправляется искать счастья въ Америку; но все-таки оно никогда не превышало двадцати трехъ тысячъ.

Легко себѣ представить, какъ подобная неудача была чувствительна для писателя. Алчность и отсутствіе такта одного изъ его издателей еще усилили горечь его разочарованія и привели къ послѣдствіямъ, которыя трудно было предвидѣть. Мы забыли упомянуть, что въ условіи, заключенномъ передъ отъѣздомъ Диккенса въ Америку между имъ и его издателями, находилась статья, прибавленная, впрочемъ, только для формы и ради того, чтобы удовлетворить требованіямъ уполномоченныхъ договаривающихся сторонъ. Сущность статьи этой состояла въ томъ, что если выгоды отъ изданія новаго произведенія не будутъ въ значительной степени превышать сдѣланныя на него затраты, то издатели имѣютъ право вычитать изъ гонорара, слѣдующаго автору (200 ф. ст.), по 50 ф. ст. ежемѣсячно. Послѣ продажи десятаго выпуска Галль, который, начавъ ни съ чѣмъ, сдѣлался, благодаря Пиквику и Никльби, милліонеромъ, имѣлъ духу явиться къ обогатившему его писателю и сказать ему, "что теперь было бы, мнѣ кажется, благоразумно и справедливо, привести въ исполненіе эту маленькую статью... вы знаете, г. Диккенсъ..." Наглость этой выходки крайне раздражила Диккенса, и онъ рѣшился перемѣнить издателей. Онъ обратился къ Бредбюри и Эвансу -- въ типографіи которыхъ печатались его романы и съ которыми онъ хотѣлъ войти въ непосредственныя сношенія. "Я не вижу, говорилъ онъ, чѣмъ типографщики хуже книгопродавцевъ. Этотъ проектъ, какъ мы ниже увидимъ, былъ отчасти осуществленъ; но типографщики были люди робкіе, неспособные слѣдовать за писателемъ въ его гигантскихъ планахъ и слишкомъ недальновидные для того, чтобы угадать, сколько лавровъ еще готовило будущее творцу "Мистера Пиквика". Временная перемѣна издателей была не единственнымъ результатомъ огорченія, причиненнаго Диккенсу неуспѣхомъ Мартина Чодльзвитта. Онъ принялъ рѣшеніе гораздо болѣе важное, а именно, снова покинуть Англію и теперь уже на гораздо болѣе продолжительное время. Рѣшеніе это можетъ показаться крайнимъ, если не принять въ соображеніе, положенія писателя въ эту эпоху его жизни. Извѣстно, что онъ вдругъ вышелъ изъ ничтожества и бѣдности и лично не имѣлъ никакого состоянія. Онъ женился въ началѣ своего поприща и каждый годъ семья его увеличивалась. Когда онъ возвратился изъ Америки, у него было четверо дѣтей. Въ квартирѣ его жила еще его невѣстка, миссъ Гогартъ и его старшій братъ. Наконецъ, на попеченіи его находились старики: отецъ съ матерью. Всѣхъ поддерживалъ Диккенсъ одинъ, не имѣя никакихъ средствъ, кромѣ литературнаго заработка. Прибавьте къ этому содержаніе дома, роскошь, необходимую знаменитому человѣку, страсть къ хорошимъ вещамъ, широкое гостепріимство, благотворительность, никогда не считавшую сколько она даётъ, и вы поймете, что несмотря на большой заработокъ, онъ ничего не могъ откладывать. Художники всегда очень мало заботятся о будущемъ: они охотно воображаютъ, что цвѣты славы будутъ цвѣсти и распускаться для нихъ вплоть до дверей могилы и не принимаютъ никакихъ мѣръ на случай неуспѣха.

Относительный неуспѣхъ Мартина Чадльзвитта произвелъ кризисъ въ денежныхъ дѣлахъ Диккенса. Онъ не могъ предвидѣть, долго-ли будетъ длиться это неблаговоленіе къ нему публики. Надо было сократить свои расходы. Тогда начался для великаго писателя рядъ этихъ домашнихъ огорченій, незнакомыхъ существамъ поверхностнымъ, эти постоянные булавочные уколы, которые должны были наконецъ привести къ тому, что въ этомъ нѣжномъ, любящемъ сердцѣ образовалась глубокая рана. Много разъ было говорено, что художникъ не созданъ для семейной жизни. Семья вѣритъ только успѣху. Она болѣе чѣмъ равнодушные -- руководится общимъ мнѣніемъ; она строже врага, безпощаднѣе критика. Но мы не будемъ распространяться о домашнихъ дрязгахъ, жертвой которыхъ сдѣлался Диккенсъ съ того момента, какъ сочиненія его пошли хуже. Довольно будетъ сказать, что его интимная корреспонденція показываетъ намъ его, осаждаемаго несправедливыми требованіями, жалобами, упреками со стороны самыхъ близкихъ ему людей. Эта первая рана долго не заживала. Ею открывается серія фактовъ, въ отдѣльности почти незамѣтныхъ, но которые въ цѣломъ должны были привести, лѣтъ десять спустя, къ разрыву между женой и мужемъ... Мы упоминаемъ объ этомъ теперь же, для того, чтобы приготовить читателей къ этому событію, которое, благодаря не совсѣмъ умѣстному молчанію Форстера, было истолковано во вредъ доброй славѣ Диккенса.

Какъ-бы то ни было, но непосредственнымъ результатомъ всего этого явилась необходимость принять неотложно какое нибудь рѣшеніе. Диккенсъ, какъ мы уже говорили, былъ человѣкомъ быстрыхъ рѣшеній. Онъ тотчасъ-же составилъ планъ новаго существованія, съ подробностями котораго знакомитъ насъ слѣдующее, письмо Диккенса къ Форстеру.

"Не удивляйтесь важности и новизнѣ моего проекта. Я все обдумалъ, и убѣжденъ въ его необходимости и разумности. Я боюсь предпринять въ настоящую минуту изданіе какой нибудь новой вещи -- выпусками; мнѣ кажется, что время для этого было бы дурно выбрано. Счастье противъ насъ. Притомъ же я не хочу имѣть видъ писателя, работающаго день и ночь изъ-за насущнаго хлѣба. Судя по вашимъ словамъ, я составляю для Бредбюри и Эванса лишь предметъ спекуляціи; если такъ, то я не вижу, что я могу выиграть отъ разрыва съ Чапманомъ и Галлемъ. Еслибъ Мартинъ Чодльзвиттъ принесъ мнѣ хорошія деньги, я, конечно, исчезъ бы съ публичной сцены по крайней мѣрѣ на годъ, расширилъ бы кругъ моихъ знаній и наблюденій, посѣтивъ страны, которыя мнѣ неизвѣстны. Эти путешествія положительно необходимы для усовершенствованія моего искусства; и если я не поѣду теперь, то никогда не поѣду, такъ какъ семья моя увеличивается съ каждымъ годомъ. Давно уже я питаю эти надежды и имѣю намѣреніе постранствовать по свѣту, и можетъ быть, несмотря на свои послѣднія денежныя затрудненія, мнѣ все-таки удастся осуществить это. Вотъ мой планъ. По окончаніи Чодльзвитта я намѣреваюсь взять у Чапмана и Галля свою долю барыша отъ подписки, деньгами или бумагами, все равно. Я имъ скажу, что весьма мало вѣроятности, чтобы я въ теченіи года что-нибудь сдѣлалъ; что, покамѣстъ, я не буду ни съ кѣмъ заключать никакихъ условій и что дѣла между нами остаются in statu quo. То же самое скажу Эвансу и Бредбюри. Домъ свой, если возможно, отдамъ въ наймы. Я увезу съ собой все свое семейство и двухъ -- самое большее трехъ -- слугъ. Я всѣхъ ихъ помѣщу въ какомъ нибудь хорошенькомъ дешевомъ уголкѣ Нормандіи или Бретани, который заранѣе выберу и гдѣ найму домъ на шесть или восемь мѣсяцевъ. Въ теченіи этого времени, я, одинъ, посѣщу Альпы, Швейцарію, Францію, Италію; можетъ быть возьму съ собой въ Римъ и Венецію Кэтъ; но болѣе никуда. Я буду вамъ присылать описанія и наблюденія аккуратно, день за днемъ, какъ присылалъ изъ Америки, и вы скажете мнѣ потомъ, можно ли изъ этихъ различныхъ писемъ извлечь интересный томикъ путешествія. Въ то же время я буду имѣть возможность обдумать новый романъ, который сидитъ у меня въ головѣ. Кстати, по поводу этого романа, я думаю, что пожалуй было бы очень выгодно выпустить его сначала въ Парижѣ. Но мы еще поговоримъ объ этомъ. Само собой разумѣется, что я еще самъ не знаю -- что выпущу прежде, -- романъ или путешествіе. "Все это прекрасно -- скажете вы всѣ -- но деньги?.." А! въ этомъ-то и задача... Ну, а что еслибы я нашелъ необходимыя деньги, не связывая себя ничѣмъ, ни въ какой формѣ... что-бы ты возразилъ, мудрый Форстеръ? Такъ знай-же, что я получу желаемую сумму, безъ всякихъ процентовъ, лишь подъ залогъ своего полиса въ 5000 ф. ст... выданнаго мнѣ изъ общества страхованія жизни. И такъ, долой всѣхъ книгопродавцевъ, типографщиковъ, ростовщиковъ, банкировъ и какихъ бы то ни было патроновъ; я укрѣпляю свою позицію противъ читателя, вмѣсто того чтобы ослаблять ее, капля по каплѣ. Не правда-ли? Не это ли настоящій путь -- которымъ я долженъ слѣдовать? Я дурно объяснилъ тебѣ свой планъ, но въ мозгу своемъ -- я вижу его очень ясно и понимаю всю его важность, вопреки многочисленнымъ возраженіямъ, между которыми главное то, что мнѣ придется покинуть все дорогое мнѣ: Англію, мой очагъ, моихъ друзей... Но моментъ кажется мнѣ критическимъ и надо умѣть рѣшиться".

Минерва -- Форстеръ -- возражалъ всѣхъ болѣе. Эта жажда движенія, эта страсть къ неизвѣстному ужасали мирнаго домосѣда-біографа. Но послѣ долгихъ и долгихъ споровъ, онъ долженъ, былъ уступить непреклонной волѣ своего друга. Въ этомъ первоначальномъ письмѣ сдѣланы были однако же нѣкоторыя измѣненія. Положено было, что вся семья послѣдуетъ за главой своимъ въ Геную, останется на неопредѣленное время и Диккенсъ, поселивъ ее на берегу Средиземнаго моря, въ какой нибудь живописной виллѣ, будетъ самъ разъѣзжать оттуда по разнымъ мѣстамъ, давъ волю своимъ скитальческимъ вкусамъ.