Въ концѣ этого года (1844) Диккенсъ началъ серію своихъ прелестныхъ рождественскихъ разсказовъ; не смотря на нѣкоторую холодность, возникшую между его издателями и имъ, онъ все-таки поручилъ Чапману и Галлю изданіе первой книжечки этихъ разсказовъ, которую впрочемъ печаталъ на свой счетъ. Но и въ этомъ дѣлѣ они оказались до такой степени торгашами, что онъ уже окончательно прервалъ съ ними всякое сношеніе, и приготовилъ условіе съ Бредбюри и Эвансомъ, по которому онъ уступалъ имъ, за 2800 ф. ст., право издавать все, что онъ напишетъ, и пользоваться четвертою частью барышей -- въ теченіи восьми лѣтъ. Типографщики подписали это условіе и Диккенсъ, устроивъ такимъ образомъ свои денежныя дѣла, сталъ серьезно готовиться къ отъѣзду.
Но прежде чѣмъ мы послѣдуемъ за нимъ во Францію, Италію, и Швейцарію, возвратимся нѣсколько назадъ и взглянемъ на Диккенса -- свѣтскаго и блестящаго, любимца всѣхъ "хозяекъ дома", пріятеля принца Людовика Наполеона, элегантнаго Бульвера, и всѣхъ выдающихся посѣтителей салона "Gore-Hause", гдѣ царила тогда эта оригинальная чета: леди Блессингтонъ и графъ Альфредъ д'Орсэ.
Отъ 1830 до 1848 г. Gore-House былъ для англійскаго литературнаго и политическаго міра настоящимъ "Отель Рамбулье". Достойно замѣчанія, что французскій грансеньеръ, довольно развратный, при помощи только своихъ природныхъ дарованій, да ума и улыбки столь же хорошенькой сколько и снисходительной женщины, такъ успѣлъ восторжествовать надъ британской чопорностью и щепетильностью, что даже навязалъ свои мнѣнія и вкусы этому исключительно-пуританскому обществу, изгнавшему изъ среды своей знаменитаго творца Чайльдъ-Гарольда за проступки, которые въ сравненіи съ тѣмъ, что дѣлалъ Альфредъ д'Орсэ, были просто маленькими грѣшками. Правда, что нельзя было представить себѣ ничего обаятельнѣе этихъ двухъ личностей. Графу д'Орсэ, искусному рисовальщику, талантливому скульптору, блестящему литератору, серьезному ученому, тонкому дипломату, не чужда была ни одна отрасль человѣческихъ знаній. Онъ обладалъ необычайной красотой, наслѣдственной въ его семействѣ. Его элегантность была абсолютно его личной элегантностью... Манеры его -- были манеры принца; Байронъ, лично его знавшій въ Италіи, имѣлъ въ виду именно его, изображая послѣднія приключенія Донъ-Жуана въ лондонскихъ салонахъ и будуарахъ. Онъ могъ бы, говоритъ Байронъ, достойно фигурировать при дворѣ Карла II, рядомъ съ своимъ предкомъ графомъ де-Граммономъ. У д'Орсэ была одна изъ тѣхъ натуръ, созданныхъ изъ контрастовъ, которыя сбиваютъ съ толку психологовъ и разбиваютъ ихъ теоріи. Скептикъ, насмѣшливый, эгоистъ, онъ вмѣстѣ съ тѣмъ былъ способенъ къ энтузіазму, къ дружбѣ и преданности, доходящихъ до самопожертвованія, къ добрымъ дѣламъ, обличающимъ великодушное, нѣжное сердце. Исторія его связи съ леди Блессингтонъ, связи, которую порвать могла только смерть, достаточно характеризуетъ эту оригинальную личность, несмотря ни на что, все-таки привлекательную. Можно негодовать на этотъ постоянный вызовъ, бросаемый основнымъ законамъ общества, но невольно удивляешься постоянству и силѣ этой страсти, не знающей препятствій.
Графъ Альфредъ д'Орсэ, родившійся въ 1799 г., былъ сынъ генерала д'Орсэ, одного изъ красивѣйшихъ людей имперіи. Двадцати двухъ лѣтъ онъ посѣтилъ Англію и его появленіе въ британскихъ аристократическихъ салонахъ было настоящимъ тріумфомъ. Очень холодный, очень наблюдательный,-- несмотря на свою молодость,-- д'Орсэ велъ дневникъ своихъ приключеній въ лондонскомъ большомъ свѣтѣ. Байронъ, читавшій этотъ дневникъ, называетъ его въ своей перепискѣ произведеніемъ необыкновеннымъ, заключающимъ въ себѣ очень горькую правду объ англійскомъ высшемъ обществѣ. "Всего болѣе поражаетъ меня то, прибавляетъ великій поэтъ, что молодой человѣкъ двадцати двухъ лѣтъ могъ такъ хорошо угадать, не "суть", а причину англійской скуки. Я-бы не былъ способенъ на это. Надо быть французомъ для этого". (Письмо къ Томасу Муру, изъ Генуи. Апрѣль 1823).
По возвращеніи своемъ изъ Англіи, молодой д'Орсэ поступилъ въ армію. Имя его отца, вліяніе его семейства (одна изъ его сестеръ, только что вышла тогда замужъ за герцога де-Гишъ "de Guiche" дядьку дофина. Другая была герцогиня де-Граммонъ) обезпечивали ему блестящую карьеру, когда встрѣча съ леди Блессингтонъ рѣшила его судьбу. Онъ увидѣлъ ее въ Валенціи, гдѣ стоялъ въ гарнизонѣ 15 ноября 1822 г. Она выходила изъ почтовой кареты у крыльца отеля, гдѣ д'Орсэ и его товарищи обыкновенно обѣдали. Ее сопровождалъ мужъ, который былъ гораздо старше ея. Глаза хорошенькой леди и молодого поручика встрѣтились, и этого взгляда было довольно, для того чтобы связать неразрывно двѣ жизни. Мы бѣгло коснемся идилліи, послѣдовавшей за этимъ. Мужъ, какъ это часто бываетъ, пришелъ въ восхищеніе отъ увлекательнаго офицера и умолялъ его сопровождать ихъ въ Италію. Д'Орсэ колебался сначала. Долгъ говорилъ ему: "останься!" потому что дѣло происходило наканунѣ испанской кампаніи, въ которой войсками долженъ былъ командовать герцогъ Ангулемскій. Уѣхать въ этотъ моментъ значило бѣжать отъ непріятеля. Но голосъ любви заглушилъ голосъ долга. Графъ д'Орсэ послѣдовалъ за лордомъ и леди Блессингтонъ въ Геную. Нѣкоторые, впрочемъ, пытаются объяснить его отставку причинами болѣе уважительными: сынъ наполеоновскаго генерала и самъ бонапартистъ, какъ это доказываетъ вся жизнь его, онъ можетъ быть не хотѣлъ, говорятъ они, служить правительству, которое было ему не по-сердцу. Какъ-бы то ни было, но онъ въ теченіи трехъ лѣтъ игралъ роль чичисбея очаровательной леди, живя въ полной интимности съ ней и ея старымъ супругомъ. Графъ Блессингтонъ такъ полюбилъ красавца д'Орсэ, что захотѣлъ привязать его къ себѣ узами болѣе сильными, нежели узы дружбы. Онъ выписалъ изъ Англіи свою единственную дочь отъ перваго брака, прелестную шестнадцатилѣтнюю дѣвушку, почти ребенка, и предложилъ д'Орсэ, жениться на ней. Молодой кутила, полураззорившійся, долженъ былъ взять за ней колоссальное состояніе. Но не это прельщало его: не подумавъ о глубокой безнравственности подобнаго брака, онъ видѣлъ въ немъ только средство еще тѣснѣе слить свое существованіе съ существованіемъ женщины, для которой онъ всѣмъ пожертвовалъ. И онъ согласился. Что-же касается до молодой дѣвушки, то увидѣвъ д'Орсэ, она подумала, что находится въ присутствіи какого-нибудь бога. Но съ того-же самаго дня, какъ она вышла замужъ, начались ея страданія. Они продолжались три года, по прошествіи которыхъ умеръ отецъ ея въ Парижѣ. Тогда леди Блессингтонъ и д'Орсэ сбросили маску. Мужъ и жена полюбовно разстались, и влюбленная чета, освободившись отъ всякихъ стѣсненій, отправилась въ Англію съ намѣреніемъ вторично завоевать Лондонъ, и завоевала.
Дѣйствительно, со дня ихъ возвращенія въ Лондонъ начинается репутація салоновъ "Gore-House", гдѣ они поселились. Исторія вечеровъ въ этомъ отелѣ, соперничествовавшимъ съ сосѣднимъ "Holland-House", бросила новый свѣтъ на англійскую литературу и политику въ первую половину XIX вѣка. Съ 1824 по 1848 г., т. е. въ продолженіи двадцати лѣтъ, всѣ знаменитости, какія были въ Лондонѣ, прошли черезъ эти салоны и останавливались въ нихъ, очарованныя красотой и умомъ хозяйки дома и необычайной привлекательностью и талантливостью д'Орсэ. "Gore-House" былъ нейтральной почвой, гдѣ дипломатами устраивались встрѣчи и примиренія, гдѣ члены оппозиціи ужинали рядомъ съ друзьями правительства, гдѣ изгнанные иностранные принцы подготовляли себѣ торжественное возвращеніе, гдѣ художники всѣхъ школъ и оттѣнковъ, писатели, живописцы, музыканты, скульпторы, могли свободно излагать и обсуждать самыя смѣлыя, самыя крайнія и экстравагантныя теоріи, гдѣ лондонскіе, парижскіе и вѣнскіе денди группировались около своего главы, графа д'Орсэ,-- этого высшаго олицетворенія всемірнаго дендизма.
Въ 1842 г., когда Диккенсъ появился въ салонахъ леди Блессингтонъ они блистали послѣднимъ и самымъ яркимъ блескомъ. Трудно перечислить всѣ громкія имена являвшіяся сюда на вечера по четвергамъ и субботамъ, на обѣды, ужины и спектакли; но нѣкоторые выдаются особенно рельефно, какъ напримѣръ, сэръ Эдвардъ Литтонъ Бульверъ, -- блѣдная фигура съ лихорадочнымъ блескомъ въ глазахъ, съ горькой улыбкой, изъ устъ котораго лилась, то ироническая, то страстная рѣчь; поэтъ Броунингъ съ львинымъ лицомъ и львиной гривой; принцъ Людовикъ Наполеонъ -- будущій Наполеонъ III,-- холодный, молчаливый, угрюмый и загадочный, и преимущественно Диккенсъ, жизнерадостный, остроумный, веселый, искренній, -- онъ былъ царемъ всѣхъ этихъ празднествъ. Голова его постоянно была полна разныхъ фантазій, онъ организировалъ театральныя представленія, оперы, драмы, пантомимы; онъ предлагалъ тосты и произносилъ спичи, даже показывалъ фокусы. Его юморъ былъ неистощимъ; его веселость была такъ заразительна, что даже вызывала улыбку на безстрастной физіономіи его пріятеля, Людовика Наполеона. Кто бы узналъ въ этомъ молодомъ человѣкѣ, почти столь же элегантномъ, какъ самъ д'Орсэ, и дышащемъ здоровьемъ и силой, щедушнаго мальчика наклеивавшаго ярлыки на банки съ ваксой въ сыромъ и темномъ подвалѣ?-- Когда онъ по возвращеніи изъ Америки, вывезъ оттуда массу забавнѣйшихъ анекдотовъ, комическихъ сценъ, схваченныхъ имъ съ натуры, и которыя онъ изображалъ мастерски, какъ превосходный актеръ, -- пріемъ оказанный ему въ "Gore-House" былъ восторженный. Леди Блессингтонъ не могла болѣе обойтись безъ него. Графъ д'Орсэ не покидалъ его. Онъ захотѣлъ непремѣнно крестить его будущаго ребенка, "который, по словамъ г-жи Диккенсъ, обѣщалъ быть очень буйнымъ". И когда Диккенсъ объявилъ, что онъ уѣзжаетъ -- всѣ въ Gore-House были сильно огорчены этимъ. Послышались протесты, возраженія, мольбы -- но онъ стойко выдержалъ этотъ натискъ, и когда всѣ убѣдились, что онъ не измѣнитъ своего рѣшенія, то занялись обсужденіемъ вопроса: какъ бы сдѣлать для него пребываніе въ Италіи сколько возможно пріятнѣе? Ему надавали рекомендательныхъ писемъ ко всѣмъ извѣстнымъ и неизвѣстнымъ личностямъ полуострова. Графъ д'Орсэ превозносилъ до небесъ Пизу и совѣтовалъ Диккенсу ѣхать туда. Но Диккенсъ однакоже предпочелъ Геную, и принявъ это рѣшеніе сталъ усердно готовиться къ отъѣзду. Желѣзныхъ дорогъ между Франціей и Италіей тогда не существовало, и потому надо было найдти экипажъ, въ которомъ бы романистъ, могъ помѣститься со всѣмъ своимъ семействомъ. Онъ нашелъ его въ одномъ изъ лондонскихъ складовъ старинной мебели. Это было какое то привидѣніе исчезнувшаго вѣка. Между тѣмъ какъ Диккенсъ влѣзалъ въ эту карету, чтобы испробовать, спокойно ли въ ней сидѣть, -- собственникъ ея, разсказывалъ ему ея исторію. "Она величиной съ твою библіотеку, писалъ Диккенсъ Форстеру. Въ ней есть ночныя и дневныя лампы, сумки, имперіалы, кожанные шкафы и всякого рода необычайныя приспособленія. Шутки въ сторону, это изумительная машина. Когда ты ее увидишь, то сначала расхохочешся, а потомъ скажешь, что это великолѣпнѣйшій экипажъ".
Онъ пріобрѣлъ "эту машину" за 45 ф. ст. Второй заботой его было пріискать себѣ "курьера", что также удалось ему вскорѣ и онъ остался очень доволенъ своимъ выборомъ. Наконецъ ему посчастливилось сдать внаймы свой домъ жильцу, совершенно неожиданно явившемуся въ послѣднюю минуту. Ничто теперь не препятствовало его отъѣзду; но предварительно друзья его пожелали отпраздновать окончаніе Мартина Чоддльзвитта послѣднимъ прощальнымъ обѣдомъ. Онъ происходилъ въ Гринвичѣ, на берегу Темзы. Предсѣдательствовалъ лордъ Норманби. Акварелистъ Стенфильдъ привелъ съ собою какого то незнакомаго гостя; это былъ человѣкъ очень плотный, съ странными и мечтательными глазами, который, не смотря на жаркій день, явился въ тепломъ плащѣ и огромномъ пунцовомъ кашнэ, окутывавшемъ его горло; онъ сѣлъ ничего не говоря и взоръ его какъ будто слѣдилъ за какими то недосягаемыми призраками. Порой глаза его оживлялись и вспыхивали смотря на прихотливую игру свѣта и тѣни на рѣчныхъ волнахъ. Послѣ того какъ Диккенсъ отвѣчалъ на предложенные за него тосты, молчаливый, незнакомый гость поднялся съ своего мѣста и сталъ говорить горячо, увлекательно, страстно, объ этомъ царствѣ свѣта и красокъ, оставившемъ вѣчное сожалѣніе о себѣ въ его сердцѣ, и которое впервые долженъ былъ посѣтить знаменитый романистъ... Это былъ великій англійскій художникъ, соперникъ Клода. Лоррена, -- Тёрнеръ (Turner).
Проѣхавъ сухимъ путемъ по югу Франціи и выдержавъ бурю на Средиземномъ морѣ, описаніе которой можно найдти въ картинахъ Италіи, Диккенсъ поселился съ своимъ семействомъ на довольно невзрачной виллѣ, расположенной въ Альбано -- предмѣстьѣ Генуи -- и нанятой его оригинальнымъ спутникомъ, шотландцемъ Ангулемъ Флечтеромъ. Море произвело на него наибольшее впечатлѣніе. "Море въ особенности безподобно, писалъ онъ художнику Мэклизу; о, эта лазурь, безмолвная, непроницаемая, торжественная! Оно навѣваетъ на васъ мысль о глубокомъ забвеніи и вѣроятно имъ внушена легенда о Летѣ. Кажется довольно зачерпнуть въ немъ горстью воды и выпить ее, для того чтобы все угасло, и чтобъ мозгъ превратился въ большую яму наполненную лазурью". Это пребываніе въ Альбано было для романиста сладостнымъ far niente, спокойнымъ отдыхомъ послѣ созданія Чоддльзвитта и Рождественской сказки. Все время его проходило въ прогулкахъ по виноградникамъ, на берегу Средиземнаго моря, или по живописнымъ улицамъ Генуи, -- въ посѣщеніи старыхъ, разрушенныхъ дворцовъ, таинственныхъ монастырей, поэтическихъ храмовъ. Вечера свои онъ проводилъ въ театрахъ или у кого нибудь изъ добрыхъ сосѣдей, такъ напр. у французскаго консула, литератора, помѣстившаго въ одной парижской Revue хвалебную критическую статью о произведеніяхъ знаменитаго юмориста. Въ Августѣ Диккенсъ занялся пріисканіемъ себѣ зимняго помѣщенія. Онъ нанялъ въ Генуѣ дворецъ "Peschiere", самый обширный изъ дворцовъ отдававшихся внаймы. Онъ покинулъ Альбано, для этой новой резиденціи, въ концѣ сентября, посреди страшнаго вихря и дождя. Но когда онъ пріѣхалъ во дворецъ Пескіере буря разсѣялась, и на великолѣпныхъ террасахъ, украшенныхъ античными статуями, били фонтаны; солнечные лучи играли съ листвой оливъ, апельсиновыхъ деревьевъ и скользили по распустившимся пышно въ саду камеліямъ. Это былъ дѣйствительно дворецъ, съ большимъ центральнымъ заломъ, имѣвшимъ 50 ф. вышины и превосходившимъ шириной "столовую королевской академіи", со стѣнами и потолкомъ покрытыми фресками, отличавшимися такой свѣжестью красокъ, какъ будто они были написаны вчера, хотя имъ уже было триста лѣтъ! Направо и налѣво отъ этой колоссальной залы находились двѣ лучшія комнаты не менѣе обширныя, чѣмъ комнаты Виндзорскаго замка, но въ высшемъ этажѣ. "Въ обѣихъ комнатахъ было по три окна, выходившихъ на огромные гранитные балконы. Паркетъ былъ мозаичный изъ чернаго и бѣлаго мрамора. На стѣнахъ живопись, изображающая нимфъ, преслѣдуемыхъ сатирами, въ натуральную величину". Одну изъ этихъ комнатъ Диккенсъ сдѣлалъ своей спальней, другую обратилъ въ свой рабочій кабинетъ. Загородившись огромными ширмами, онъ поставилъ свой столъ противъ окна, откуда могъ видѣть всю Геную до маяка, въ концѣ залива. Расположенный на разстояніи полумили отъ замка, по прямому направленію, этотъ маякъ, бросающій свѣтъ по пяти разъ въ четыре минуты, и каждый разъ эффектно озаряющій замокъ, представляетъ одно изъ чудесъ Генуи.
Однажды утромъ Диккенсъ сидѣлъ предъ своимъ окномъ, настежь отвореннымъ, облокотясь на столъ. Блестящее, новенькое перо и листъ бумаги, во всей ея дѣвственной чистотѣ, манили къ себѣ. Мысль, которую онъ давно носилъ въ головѣ своей, просилась наружу. Подробности, одна за другой, какъ выросшіе внезапно цвѣты, распускались въ умѣ его; но рамы, которыя бы замыкала эту картину, служила бы ей предѣломъ,-- той ленты, которая бы соединила всѣ эти цвѣты въ одно гармоническое цѣлое, составляющее букетъ,-- онъ не находилъ. Онъ всталъ и вышелъ на балконъ. Ни облачка не было видно въ небесной лазури, ни слѣда тумана надъ лазурью водъ. У ногъ его, въ чистомъ и прозрачномъ воздухѣ, радостная и безмолвная красавица Генуя возвышала къ небесамъ свои башни, свои купола, стрѣлы своихъ безчисленныхъ церквей. Вдругъ эта глубокая тишина, это торжественное молчаніе, предшествующее пробужденію человѣческой дѣятельности и человѣческихъ страданій, было прервано серебристымъ звономъ маленькаго колокола, висѣвшаго на колокольнѣ одного стараго, таинственнаго монастыря. Ему отвѣчалъ сосѣдній большой колоколъ своимъ важнымъ и надтреснутымъ басомъ, гудѣвшимъ какъ шмель, и вслѣдъ за ними проснулись и зазвонили на ста колокольняхъ Генуи триста или четыреста колоколовъ. И всѣ эти разнообразные звуки: веселые, меланхолическіе, торжественные -- сливались въ одинъ концертъ, полный какой-то таинственной прелести. Тогда вдругъ образы, такъ давно обитавшіе въ мозгу мечтателя, слушавшаго этотъ концертъ, какъ будто смѣшались со звуками колоколовъ, и Диккенсу казалось, что эти туманные призраки, порожденные его воображеніемъ, развивались, соединялись, жили наконецъ, словно они нашли душу свою въ звучавшихъ колоколахъ. Онъ лихорадочно подошелъ къ письменному столу и на бѣломъ листѣ написалъ заглавіе одной изъ удивительнѣйшихъ своихъ фантазій "Колокола" ("The Chimes"). Джонъ Форстеръ сохранилъ страницы, написанныя въ то утро за одинъ присѣстъ и заключающія въ себѣ первоначальную концепцію будущаго разсказа. Планъ этотъ, очень интересный въ томъ отношеніи, что посвящаетъ насъ въ творческій процессъ автора, показываетъ, что и здѣсь, посреди этой роскошной природы, какъ будто созданной для счастливыхъ, посреди этой великолѣпной обстановки, этихъ рѣдкихъ мраморовъ и блестящихъ картинъ, мысль его занята была исключительно все тѣми же несчастными, униженными, обездоленными, которыми кишитъ громадный и мрачный Лондонъ. Имъ заставляетъ онъ эти колокола нести утѣшеніе, совѣтъ и ласку и для нихъ будить въ сердцахъ богачей и сильныхъ состраданіе, о которомъ они забываютъ.