Колокола.
Общая идея такова: бѣдный звонарь Тротти тяготится жизнью, вслѣдствіе разныхъ несчастій, которыя на него обрушиваются. Коммисіонеръ по своей профессіи, онъ несетъ письмо къ одному аккуратному и важному дѣльцу. Онъ застаетъ его сводящимъ балансъ въ своихъ книгахъ, очищающимъ свои годовые счеты, потому что "необходимо все привести въ порядокъ, говоритъ дѣлецъ, прежде, чѣмъ въ новомъ году начать съизнова". У Тротти тяжело на сердцѣ, -- онъ не можетъ сдѣлать того же и приходитъ къ заключенію, что для людей его класса, новый годъ не имѣетъ значенія, и что бѣдняки -- лишніе на этомъ свѣтѣ. На одинъ или на два часа его отвлекаютъ отъ мрачныхъ мыслей крестины ребенка одной сосѣдки, но по возвращеніи домой, ему снова вспомнились слова крупнаго негоціанта и онъ воскликнулъ: этотъ ребенокъ, котораго мы окрестили, не имѣлъ права родиться. Давно уже число нашихъ дѣтей превысило среднюю цифру. И машинально онъ взялъ старую газету, наполненную разсказами о преступленіяхъ, совершенныхъ бѣдняками, и читаетъ длинную рѣчь г. альдермена Кета, требующаго самыхъ строгихъ мѣръ противъ нищихъ, бродягъ "и всей этой сволочи". И бѣдный Тротти все болѣе и болѣе погружается въ свои печальныя размышленія, пока ему не показалось, что рождественскіе колокола назвали его по имени. "Ахъ, Господи! воскликнулъ онъ. Иду, иду, если они зовутъ меня. Я чувствую, что сердце мое разрывается, и что я умру отъ отчаянія; значитъ я умру посреди колоколовъ. Они всегда были моими друзьями!". Онъ ищетъ дорогу въ потьмахъ, лѣзетъ на старую колокольню и, окруженный колоколами, впадаетъ въ какой-то таинственный обморокъ.
Далѣе начинается фантастическая часть книги. Колокола заливаются и каждый звукъ нарождаетъ безчисленное множество маленькихъ, крылатыхъ духовъ, вылетающихъ изъ колокольни и снабженныхъ разными порученіями ко всѣмъ обитателямъ обширнаго города,-- сожалѣніями, упреками, пріятными воспоминаніями. У этихъ духовъ въ рукахъ цвѣты, розги, птицы, инструменты. У однихъ прелестныя лица, у другихъ уродливыя и страшныя. Это духи колоколовъ, приносящіе каждому въ эту послѣднюю ночь года радостную или страшную вѣсть, смотря по его заслугамъ. Посреди этого роя сами колокола принимаютъ формы живыхъ существъ, и старый большой колоколъ восклицаетъ: "Гдѣ этотъ несчастный, сомнѣвающійся въ правѣ бѣдняковъ на наслѣдіе, которое уготовляетъ имъ время. Кто этотъ несчастный, сдѣлавшійся эхомъ несправедливаго осужденія своихъ братьевъ!" "Это я, почтенный колоколъ", отвѣчаетъ Тротти, очень испуганный, и начинаетъ объяснять, что привело его къ этому. Тогда колоколъ приказываетъ толпѣ духовъ взять его и заставить его присутствовать при нѣкоторыхъ сценахъ, показывающихъ ему какъ бѣднякъ и отверженный, даже посреди тѣхъ преступленій, которыя громитъ толстый альдерменъ, сохраняетъ въ глубинѣ сердца извѣстную нѣжность и доброту. Колокола покажутъ ему будущность его дочери Меггъ. Они покажутъ ему бѣдную дѣвушку, свадьбу которой онъ хотѣлъ разстроить, покинутою, лишившеюся всѣхъ своихъ друзей, одну съ своимъ малюткой, покажутъ ее -- дошедшей до такой нищеты, что она рѣшилась утопиться вмѣстѣ съ ребенкомъ. Но прежде чѣмъ она направится къ темной рѣкѣ, отецъ ея, Тротти, увидитъ, съ какою нѣжностью она кутаетъ ребенка въ лохмотья своего стараго платья, какъ наклоняется къ нему и ласкаетъ его маленькіе, дрожащіе члены; какъ, наконецъ, она любитъ его любовью... любовью самой святой и чистой, какую когда либо Богъ влагалъ въ человѣческое сердце; и когда Тротти увидитъ ее бѣгущую къ мрачной Темзѣ, онъ воскликнетъ: "О! колокола, спасите ее. Милые колокола -- сжальтесь надъ нею. Спаси ее, густой колоколъ!" Но густой колоколъ отвѣтитъ ему: "Спасти! Зачѣмъ? Какое право имѣетъ она на жизнь? Развѣ она не нищая? Пусть гибнутъ всѣ бѣдняки". Тротти бросится на колѣни, будетъ просить, умолять, -- и колокола смягчатся, голосъ ихъ остановитъ несчастную мать въ ту минуту, какъ она уже готова броситься. Тротти многое еще увидитъ въ эту достопамятную ночь; и изъ всего, что онъ увидитъ вытекаетъ одно поученіе для него, что и онъ, подобно всѣмъ другимъ людямъ имѣетъ право на свою долю участія въ этомъ празднествѣ новаго года; что бѣднякъ, какъ-бы волны судьбы не били его, сохраняетъ, несмотря ни на что, божественный отпечатокъ своего Создателя, и что въ худшихъ преступникахъ, вопреки всѣмъ лондонскимъ альдерменамъ, таится частица Божества. Потомъ, наконецъ, на горизонтѣ появится большое, большое море и его неукротимыя волны унесутъ и потопятъ г. альдермена Кета и всѣхъ этихъ ничтожныхъ червяковъ земли. Тротти влѣзетъ на скалу и увидитъ оттуда все безконечное пространство моря... рой духовъ исчезнетъ, но изъ волнъ донесется до него таинственный звонъ колоколовъ, и когда онъ, слушая ихъ, оглянется вокругъ себя то увидитъ, что онъ сидитъ за своимъ столомъ, и старая газета валяется на полу у ногъ его. Передъ нимъ Меггъ приготовляетъ ленты къ своей завтрашней свадьбѣ. Она оставила окошко открытымъ, для того, чтобы подъ звуки колоколовъ старый годъ могъ вылетѣть изъ него, а новый могъ прилетѣть. Колокола въ послѣдній разъ заливаются веселымъ, радостнымъ звономъ и умолкаютъ. Является женихъ Меггъ и цѣлуетъ свою невѣсту. Тротти улыбается. Настаетъ утро и сосѣди приходятъ толпой; раздаются поцѣлуи. Странствующій кларнетистъ начинаетъ играть; и это веселье такъ увлекаетъ старика Тротти, что самъ онъ начинаетъ дирижировать пляской и выкидываетъ какое-то совершенно новое па, секретъ котораго, къ сожалѣнію, потерянъ съ тѣхъ поръ, а потомъ -- потомъ на этой пляскѣ занавѣсъ опускается".
Эта новая работа увлекла Диккенса и онъ сидѣлъ за ней до конца года. Онъ посылалъ Форстеру рукопись по мѣрѣ того какъ она подвигалась впередъ, и сопровождавшія ее письма показываютъ съ какой интенсивностью овладѣвало имъ искусство, когда онъ писалъ "Прочти два раза послѣднюю сцену 3 части. Я не хотѣлъ бы два раза писать ее. Надѣюсь, что ты полюбишь эту книжечку. Я страдалъ, плакалъ, дрожалъ съ моими дѣйствующими лицами, какъ будто они были живыя. Когда я кончилъ вчера, я долженъ былъ запереться у себя, до такой степени мое покраснѣвшее лицо и опухшіе глаза были смѣшны. Наконецъ послѣдній пакетъ, содержавшій въ себѣ заключеніе, былъ отосланъ, и Форстеръ отвѣтилъ своему другу, что рукопись печатается. Тогда Диккенсомъ овладѣло лихорадочное волненіе. Сцены, которыя онъ изобразилъ такъ трогательно, снова встаютъ въ умѣ его. И ему кажется что въ нихъ масса ужасныхъ ошибокъ и упущеній... Потомъ онъ начинаетъ думать объ иллюстраціяхъ. Пойметъ-ли рисовальщикъ, что всего важнѣе въ такомъ-то эпизодѣ -- съумѣетъ ли онъ вполнѣ отождествиться съ такимъ-то лицомъ? и чѣмъ дольше онъ думалъ обо всемъ этомъ, тѣмъ безпокойство его все росло. Наконецъ онъ не выдержалъ и рѣшился съѣздить въ Лондонъ. Онъ воспользуется тѣмъ, чтобы посѣтить Туринъ, Миланъ, Венецію, и переѣхать черезъ Альпы, несмотря на ранніе снѣга. Добрый Форстеръ пораженъ, удивленъ, озадаченъ, но уже не въ силахъ дѣлать возраженій. Вотъ что писалъ, между прочимъ, Диккенсъ въ послѣднемъ письмѣ своемъ, предшествовавшемъ его отъѣзду.
..."Ты знаешь мою пунктуальность, морозы, ледъ, наводненіе, паръ, лошади, паспорты, таможни, ничто, ничто не остановитъ меня. Въ воскресенье 1 декабря, въ обѣденный часъ, я совершу свое торжественное вступленіе въ "Coffee Room" отеля Кертисъ. Надѣюсь найти тебя тамъ, за нашимъ обычнымъ столомъ, послѣднимъ,-- что у камина. Два слова о чтеніи "Колоколовъ", которое будетъ происходить у тебя на другой день вечеромъ. Не приглашай никого къ обѣду. Въ половинѣ седьмого будьте въ сборѣ. Карлейль -- необходимъ. Мнѣ хотѣлось бы, чтобы съ нимъ была и жена его. Ты пригласишь Мэка (художникъ Мэклизъ) Стенни (художникъ Стэнфильдъ) и разумѣется Джеррольда... Еще Эдвина Лэндсира, пожалуй Гернесса... А чтобы ты сказалъ о Фонбланкѣ и Дайсѣ? Оставляю ихъ на твое усмотрѣніе. Ты знаешь мою цѣль: удостовѣриться, производятъ-ли должное впечатлѣніе нѣкоторыя сцены... Прощай. Я еще тебѣ напишу съ дороги. Вѣроятно изъ Венеціи..."
Въ "Картинахъ Италіи" можно прочесть разсказъ объ этомъ быстромъ путешествіи по Италіи. Мы приведемъ лишь нѣсколько строкъ изъ одного восторженнаго письма написаннаго въ Венеціи..."
"Все что ты могъ прочесть о Венеціи, ничто въ сравненіи съ великолѣпной, безподобной дѣйствительностью. Въ самыхъ роскошныхъ, причудливыхъ картинахъ "Тысячи и одной ночи" не встрѣтишь ничего подобнаго площади св. Марка и внутренности церкви. Неописуемая прелесть Венеціи превосходитъ все, что можетъ создать воображеніе мечтателя. Красота ея такова, что когда я увидѣлъ ее въ первый разъ, изъ глазъ моихъ хлынули слезы. И какой ужасный контрастъ, когда погрузишься потомъ въ мрачную, злодѣйскую Венецію; съ ея страшными тюрьмами надъ которыми слышатся рыданія волнъ; съ ея потайными дверями, съ этими залами судилищъ, таинственными корридорами, гдѣ факелы проводниковъ трепещутъ, какъ бы не вынося этого воздуха еще пропитаннаго кровью, потомъ и слезами казненныхъ... и вдругъ выйдешь оттуда и снова очутишься посреди волшебнаго блеска идеальнаго города, передъ которымъ безсильны и кисть, и перо и слово... который смущаетъ самую смѣлую мысль... Венеція отнынѣ -- стала кускомъ моего мозга..."
Знаменитое чтеніе колоколовъ происходило въ рабочемъ кабинетѣ Джона Форстера въ Lincoln's Jnn Fields, 2-го декабря 1844 г. Другъ Диккенса, художникъ Меклизъ принесъ съ собой, свой альбомъ и карандаши и оставилъ намъ живое и точное воспроизведеніе этого собранія. Оригиналъ этого рисунка находится въ прекрасной коллекціи оригиналовъ, завѣщанныхъ Форстеромъ и Дайсомъ Кенсингтонгскому музею въ Лондонѣ. Диккенсъ занимаетъ центръ этого рисунка; онъ читаетъ сидя за столомъ, освѣщеннымъ двойнымъ канделябромъ, и голова его какъ будто окружена ореоломъ. По правой сторонѣ отъ него Фоксъ, по лѣвой Карлейль, въ задумчивой позѣ, поддерживая голову рукой; потомъ около стола на диванахъ и въ креслахъ, Джерольдъ, Бланшаръ, братъ Диккенса,-- котораго видна только спина, художники Мэклизъ и Стэнфильдъ, слушающіе съ жаднымъ вниманіемъ, Дайсъ и Гернессъ, поднесшіе къ глазамъ платки и плачущіе, наконецъ въ углу, согнувшись пополамъ въ своемъ креслѣ, съ головой обращенной къ чтецу и съ устремленными на него глазами -- Джонъ Форстеръ. Все -- въ его позѣ, въ выраженіи его лица -- говоритъ о безграничной привязанности, о восторженномъ удивленіи. Едва-ли нужно прибавлять, что это чтеніе было торжествомъ писателя. Что же касается до самой книжки, появившейся, когда ея авторъ уже возвратился въ Италію, то мы приведемъ здѣсь только мнѣніе лорда Джефери, извлеченное изъ письма его къ Диккенсу.
"Другъ,-- эта новая книга навлечетъ на васъ ненависть всѣхъ, эгоистовъ, всѣхъ лицемѣровъ. Они будутъ оскорблять васъ, они скажутъ, что вы преувеличиваете зло, что вы возбуждаете дурныя страсти... они обвинятъ васъ даже (да проститъ имъ Богъ)! въ недостаткѣ вѣрноподданическаго чувства... Но все равно, продолжайте, другъ, ваше дѣло. За васъ всѣ добрыя, благородныя, мужественныя сердца; за васъ та, которая всегда, подъ конецъ, торжествуетъ -- "Правда".
Недѣлю спустя, послѣ этого вечера у Форстера, Диккенсъ возвращался въ Геную. Онъ остановился въ Парижѣ, чтобы взглянуть на своего друга Мэкриди, игравшаго тамъ Отелло. Вотъ, интересная выдержка изъ одного письма его, относящагося къ тому же времени. Поклонники знаменитой "Жоржъ", еслибы кто-нибудь изъ нихъ еще оставался въ живыхъ, были бы не совсѣмъ, довольны этимъ отзывомъ: