"Я пошелъ съ Мэкриди въ Одеонъ смотрѣть г-жу Жоржъ,-- которая была любовницей Наполеона І-го въ,-- Христин ѣ. Это теперь существо, необычайной толщины, страдающее водянкой. Эту массу поддерживаютъ маленькія, худыя ноги, которыя при каждомъ движеніи ея, шатаются. Ей теперь должно быть 80 или 90 лѣтъ. Никогда въ жизни я не видалъ ничего подобнаго! Всѣ театральныя ниточки -- "ficelles" -- которыми она обладаетъ (она обладаетъ всѣми ими) кажутся также пораженными водяной, какъ и сама актриса. Что касается до другихъ актеровъ, то они никогда не разговариваютъ между собой, а всегда обращаютъ рѣчь свою къ публикѣ, стоя лицомъ къ партеру". 22 декабря Диккенсъ возвратился въ Геную, но тотчасъ же опять сталъ собираться въ путь. Ему нужно было, для пополненія своихъ итальянскихъ очерковъ, посѣтить югъ полуострова. На этотъ разъ онъ взялъ съ собой и жену свою. Римъ съ его коллизеемъ, развалинами и храмами, разумѣется привелъ его въ восхищеніе. Но какъ его интимныя переписки, такъ и напечатанныя замѣтки свидѣтельствуютъ объ отвращеніи, которое внушала ему грязь Неаполя, и о глубокомъ состраданіи его къ ужасающей нищетѣ низшихъ классовъ въ этомъ городѣ. Въ его письмахъ мы находимъ, между прочимъ, возмутительныя подробности о неаполитанскомъ кладбищѣ бѣдныхъ:
"Въ Неаполѣ кладбище бѣдныхъ представляетъ большой мощеный дворъ, гдѣ находится 365 колодцевъ. Каждый изъ этихъ колодцевъ прикрытъ большимъ четырехъугольнымъ и припечатаннымъ камнемъ. Каждую ночь открываютъ одинъ изъ этихъ колодцевъ. Трупы бѣдняковъ, умершихъ въ теченіи этого дня, собираетъ по городу телѣга, куда ихъ швыряютъ кое-какъ. По прибытіи телѣги на кладбище ихъ бросаютъ въ открытый колодезь; потомъ заливаютъ известкой и кладутъ камень на прежнее мѣсто. Колодезь открываютъ снова только въ слѣдующемъ году, когда дойдетъ до него очередь. Въ погребальной телѣгѣ спереди привѣшенъ красный фонарь, и около десяти часовъ вечера видишь какъ она разъѣзжаетъ по Неаполитанскимъ улицамъ, останавливаясь у воротъ тюремъ, госпиталей, лачугъ, принимая свой мрачный грузъ. Ужасно!.."
Диккенсъ, по возвращеніи въ Геную, дѣятельно принялся за работу. Онъ долженъ былъ остаться въ Италіи не болѣе двухъ мѣсяцевъ, и хотѣлъ употребить это время на то, чтобы окончательно приготовить весь матеріалъ для предстоящаго изданія своихъ путевыхъ очерковъ. Онъ каждую недѣлю писалъ къ Форстеру, имѣя въ виду и публику, письма, гдѣ въ подробности описывалъ свои различныя странствованія по Италіи. Собраніе этихъ писемъ, съ небольшими измѣненіями, и составило томъ озаглавленный имъ "Картины Италіи". Надо сознаться, что эта книга слабѣе всего, что когда-либо выходило изъ подъ пера Диккенса. Иногда, конечно, встрѣчаются и здѣсь блестящія страницы, геніальные штрихи, но васъ, въ то же время, непріятно изумляетъ обиліе общихъ мѣстъ, которыя эта великолѣпная "страна свѣта и красокъ" внушаетъ автору. На сколько американскія замѣтки характерны и носятъ на себѣ отпечатокъ личности Диккенса, на столько "Картины Италіи" банальны и тусклы. За исключеніемъ какихъ-нибудь 50-ти прекрасныхъ страницъ -- все остальное могло быть написано однимъ изъ тѣхъ англійскихъ туристовъ, которые, странствуя по всему свѣту, ничего не видятъ кромѣ себя.
Совершенно иной характеръ имѣютъ послѣднія, частныя письма его, писанныя изъ Италіи и на обратномъ пути. Здѣсь Диккенсъ остается самимъ собой. Юморъ и умъ брызжатъ на каждомъ шагу.
Незадолго до отъѣзда Диккенса изъ Генуи, во дворцѣ Peschiere, гдѣ онъ жилъ, нижній этажъ занимало какое то англійское семейство, о которомъ Диккенсъ пишетъ слѣдующее: "У этихъ почтенныхъ людей есть блѣдный и робкій лакей, который тотчасъ же сталъ изливать свою душу въ моей кухнѣ. Оказывается, что господинъ этого несчастнаго заставляетъ его все дѣлать -- даже готовить кушанье -- въ красныхъ, бархатныхъ панталонахъ, что, въ жаркомъ климатѣ, говоритъ онъ, должно непремѣнно свести его въ могилу. Этотъ бѣднякъ -- полуидіотъ... Господинъ запираетъ его ночью на ключъ въ какомъ-то подвалѣ съ рѣшетчатыми окнами. Въ полночь, моя прислуга передаетъ ему сквозь рѣшетку вино и пищу. Его господинъ и госпожа -- весьма странныя существа. Ихъ единственное занятіе состоитъ въ томъ, что они покупаютъ у разнощиковъ старыя шкатулки и обиваютъ ихъ бархатомъ разныхъ цвѣтовъ"...
Наконецъ Диккенсъ съ семьей своей покинулъ Италію. Въ Брюсселѣ его ожидалъ пріятный сюрпризъ. Тамъ находились Форстеръ съ Меклизомъ и Джерольдомъ. Они весело провели вмѣстѣ недѣлю во Фландріи, и въ концѣ іюня Диккенсъ возвратился въ Лондонъ послѣ годового отсутствія...
Уже нѣсколько лѣтъ въ головѣ Диккенса смутно бродила мысль основать въ Лондонѣ ежедневную политическую газету. Во время пребыванія его въ Италіи, мысль эта получила большую опредѣленность, и онъ по обыкновенію поспѣшилъ осуществить ее. Въ этомъ не было ничего удивительнаго. Мы видѣли, что преобладающей страстью Диккенса, страстью дѣятельной и воинствующей, была любовь къ человѣчеству, заставлявшая его ратовать противъ всѣхъ предразсудковъ, злоупотребленій, несправедливостей. Въ мрачныя эпохи среднихъ вѣковъ онъ, можетъ быть, былъ бы однимъ изъ тѣхъ героическихъ реформаторовъ, которые отдавали жизнь свою за торжество какой-нибудь гуманитарной идеи. Въ современномъ обществѣ, гдѣ такой страшной силой, такимъ могучимъ двигателемъ общественнаго мнѣнія является журнализмъ, -- человѣку столь глубоко убѣжденному въ справедливости своихъ великодушныхъ идей, какъ Диккенсъ, естественно было мечтать объ основаніи органа, который бы способствовалъ сколь возможно большему ихъ распространенію. Напрасно Форстеръ старался отклонить его отъ этого предпріятія, доказывая, что сопряженные съ изданіемъ ежедневной газеты духъ партій и политическая борьба могли не только неблагопріятно отразиться на его творчествѣ, но и повліять разрушительно на его силы. Онъ ничего не хотѣлъ слышать. "У меня есть важные стимулы, заставляющіе меня не отступать отъ этого предпріятія, отвѣчалъ онъ,-- и много данныхъ разсчитывать на его успѣхъ. Я вижу возможность оставаться на бреши или удалиться -- не будучи даже оцарапаннымъ оружіемъ противника достойнаго меня. А главное -- во мнѣ есть предчувствіе, что здоровье мое покинетъ меня, что моя популярность поблекнетъ, и что я долженъ воспользоваться случаемъ, если онъ представляется. И потомъ -- къ чему послужило бы все что я написалъ, еслибы на моей сторонѣ не былъ народъ, за котораго я буду ратовать".
Новую газету, которой дано было названіе "Daily News", положено было выпустить на другой день послѣ рѣчи Питта въ пользу отмѣны хлѣбныхъ законовъ; но еще до этого достопамятнаго дня, говоритъ Форстеръ, были значительные перерывы въ подготовительной работѣ, сильно огорчавшіе Диккенса и значительно поколебавшіе его вѣру въ успѣхъ предпріятія, такъ что онъ уже далеко не съ прежнимъ рвеніемъ принимался за работу. Тогда уже было видно, что онъ не долго будетъ продолжать ее. Въ среду 21 января 1846 г. онъ посылаетъ Форстеру передъ возвращеніемъ домой, въ шесть часовъ утра, коротенькую записку такого содержанія: "Ужъ три четверти часа, какъ номеръ готовъ, и мы вышли ранѣе Таймса". Это было начало. Другая записочка къ тому же Форстеру, нацарапанная ночью на понедѣльникъ 9-го февраля и состоявшая всего изъ четырехъ словъ: "Страшно утомленъ и сдаюсь" -- уже возвѣщала объ его выходѣ изъ газеты... Форстеръ былъ уже къ этому подготовленъ, вслѣдствіе разговора происходившаго между ними за недѣлю передъ тѣмъ. Такъ какъ Диккенсъ рѣшился не оставаться долго редакторомъ газеты, то Форстеръ былъ того мнѣнія -- и Диккенсъ вполнѣ согласился съ этимъ, что чѣмъ скорѣй онъ уйдетъ, тѣмъ лучше; но вслѣдствіе того, что серія писемъ объ Италіи появлялась въ Daily News съ перваго No,-- имя Диккенса не могло тотчасъ же исчезнуть: и онъ согласился дать еще нѣсколько статей о нѣкоторыхъ важныхъ соціальныхъ вопросахъ. "Публичная казнь" и "Школы для бѣдняковъ" были предметами избранными имъ. Форстеръ замѣнилъ его въ газетѣ.
Какъ бы то ни было, но газета установилась благодаря обаянію соединенному съ именемъ Диккенса, и хотя онъ лишь въ слабой степени могъ способствовать дальнѣйшимъ ея успѣхамъ, но несомнѣнно однакожъ, что первый толчекъ въ томъ прогрессивномъ направленіи, котораго она не переставала держаться съ тѣхъ поръ, былъ данъ ей великимъ писателемъ. "Его программа передо мной, пишетъ Форстеръ: "Это не только его почеркъ, это его душа". Эта газета, говорилъ Диккенсъ, не будетъ повиноваться ни вліянію личному, ни вліянію партій. Она будетъ честнымъ и послѣдовательнымъ адвокатомъ, поддерживающимъ дѣйствительныя права, возстановляющимъ справедливость. Она желаетъ, чтобы народъ сдѣлался лучше -- сдѣлавшись счастливѣе".
Упомянемъ, въ заключеніе, еще объ одномъ предпріятіи, но совершенно въ другомъ родѣ и гораздо болѣе соотвѣтствовавшемъ генію Диккенса, нежели основаніе ежедневной, политической газеты. Авторъ пиквикскаго клуба имѣлъ страсть къ театру. Онъ нигдѣ не чувствовалъ себя до такой степени въ своей стихіи, какъ въ мірѣ кулисъ. Играть на театрѣ было для него такимъ-же важнымъ дѣломъ, какъ писать романъ. Онъ вносилъ сюда всю свою энергію, всю свою изумительную дѣятельность. И это былъ первоклассый актеръ, чуть-чуть не сдѣлавшій драматическое искуство своей профессіей. Еще до Пиквика, когда онъ искалъ своего пути, тайное желаніе влекло его къ сценѣ. Онъ даже убѣдилъ директоровъ ковенгарденскаго театра гг. Мэтью и Чарльза Кембля -- прослушать его. Неожиданный, коллосальный успѣхъ его романа заставилъ его бросить эти мечты юности. Но у Диккенса навсегда сохранилась къ нему слабость, и никогда онъ не упускалъ случая устроить спектакль. Онъ хотѣлъ отпраздновать театральнымъ представленіемъ свое возвращеніе изъ Италіи и три недѣли спустя послѣ его пріѣзда въ Лондонъ пьеса была выбрана, актеры найдены, театръ нанятъ: это была хорошенькая зала въ Deon-Street, подаренное герцогомъ Девонширскимъ актрисѣ Фанни Келлей, другу Чарльза Ломба. Пьеса была одно изъ лучшихъ произведеній Бенъ-Джонсона, полная юмора и остроумія "Ewery man in his humor". Актеры, кромѣ Диккенса и Форстера, всѣ принадлежали къ числу сотрудниковъ "Понча". Главную роль капитана Боабдиля (хвастунъ англійской комедіи) игралъ Диккенсъ. Впродолженіи всей подготовки онъ былъ душой предпріятія: режиссеромъ, машинистомъ, декораторомъ, суфлеромъ и дирижеромъ оркестра. Онъ помогалъ плотникамъ, изобрѣталъ костюмы, редактировалъ афиши, писалъ приглашенія, проходилъ роли съ актерами. Наконецъ первое представленіе состоялось 21 сентября. Приглашенія были всѣ личныя; каждый участвующій имѣлъ въ своемъ распоряженіи 35 билетовъ. Никогда на любительскомъ спектаклѣ не присутствовало такого блестящаго общества. Всѣ лондонскіе знаменитости аристократическаго, политическаго, литературнаго и художественнаго міра добивались входнаго билета. Успѣхъ былъ колоссальный; этотъ спектакль сдѣлался событіемъ дня, и по всеобщему требованію былъ повторенъ, но уже на болѣе обширной сценѣ. Диккенсъ пожелалъ, чтобы на этотъ разъ входъ былъ платный и чтобы собранныя деньги, составлявшія весьма крупную сумму, распредѣлены были между бѣдными.