Такъ какъ мы уже заговорили о театрѣ, то приведемъ кстати одну юмористическую записку, написанную около этого времени Диккенсомъ къ его старому другу, знаменитому актеру Мэкриди. Дѣло идетъ о займѣ у него жилета.
"Любезный Мэкриди".
"Одинъ разъ, одинъ только разъ вы предстали предъ взорами толпы въ необычайномъ жилетѣ. Онъ былъ на васъ, кажется, когда вы играли въ драмѣ Буневара "Деньги". Это былъ замѣчательный, драгоцѣнный жилетъ, на которомъ широкія полосы, голубыя и пурпурныя, сливались, благодаря искусной комбинаціи, слишкомъ счастливой для того, чтобы можно было ее воспроизвести, -- въ удивительнѣйшій узоръ. Я видѣлъ этотъ жилетъ на вашей мужественной груди въ частной жизни, въ интимномъ кружкѣ. Видѣлъ его, кажется еще недавно, при блѣдномъ, холодномъ свѣтѣ утра. Я созерцалъ его съ чувствомъ, которое легче вообразить, нежели описать. Господинъ Мэкриди! Господинъ Мэкриди!.. Отецъ вы или нѣтъ? Если вы отецъ,-- то одолжите мнѣ этотъ жилетъ на пять минутъ. Я приглашенъ на свадьбу и мой артистъ не можетъ (да и какъ-бы онъ могъ?) вообразить себѣ подобнаго жилета. Одолжите мнѣ его, -- показать, какъ образецъ того, о чемъ я мечтаю, чего я желаю. И тогда... И тогда... О! тогда я могу затмить жениха!.. Я пришлю къ вамъ за нимъ вѣрнаго человѣка, въ девять съ половиною часовъ утра аккуратно. Онъ далъ мнѣ клятву хранить это втайнѣ. Если-бы онъ вздумалъ измѣнить намъ... то поплатится за это жизнью... потому что за подобный жилетъ всѣ столичные Swells съ радостью пролилибы кровь свою...
Твой:
Человѣкъ безъ жилета".
Въ іюнѣ 1846 г. Диккенсъ снова покинулъ Англію, и мы находимъ его со всѣмъ семействомъ въ Лозаннѣ, на красивой виллѣ Роземонъ. Здѣсь онъ задумалъ новый рождественскій разсказъ, "Мнѣ хочется, пишетъ онъ, связать его, съ какимъ нибудь обширнымъ полемъ сраженія: странный, смутный, неопредѣленный замыселъ зарождается въ моемъ воображеніи... Передо мною непрестанно носятся картины отдыха и мирные образы... Картины отдыха и спокойствія, возникшія на этомъ полѣ послѣ сраженія, хлѣбъ и трава, растущіе надъ мертвыми, пахарь, идущій съ пѣсней за своимъ плугомъ... Мнѣ почему-то вѣрится, что изъ этого выйдетъ что нибудь хорошее... (Изъ этого вышелъ прелестный рождественскій разсказъ "Битва жизни"). Я хочу во время пребыванія моего здѣсь написать четыре ежемѣсячныхъ серіи новаго романа и рождественскій разсказъ. Если все пойдетъ хорошо и я окончу въ концѣ ноября, то съѣзжу одинъ на нѣсколько дней въ Англію, и пошлю свой караванъ, въ сопровожденіи моего курьера Роша, ждать меня въ Парижѣ. Въ это время романъ мой какъ разъ дойдетъ до того момента, когда мнѣ необходимы будутъ толпа, жизнь, уличное движеніе этого несравненнаго Парижа..." Наконецъ, 28 іюня, въ письмѣ къ Форстеру, онъ извѣщаетъ его о капитальномъ событіи своего пребыванія въ Швейцаріи, и пишетъ большими буквами: "Сегодня я началъ Домби. Я написалъ только одну первую страницу, и вотъ она. Теперь я погружаюсь по уши въ исторію".
Съ этого дня демонъ работы обуялъ Диккенса; но не столько однакожъ, чтобы онъ оставался чуждымъ ко всему окружающему. Напротивъ, самые мелкіе ничтожные факты не ускользаютъ отъ его юмористической наблюдательности. Сестра сосѣдняго фермера выходитъ замужъ, и вотъ что пишетъ романистъ:
"Любовь швейцарцевъ къ пороху, въ подобныхъ случаяхъ, есть одна изъ забавнѣйшихъ вещей, какія можно себѣ представить. За три дни до свадьбы мой сосѣдъ, фермеръ, отрывался отъ "своихъ работъ, по крайней мѣрѣ, каждый часъ, для того чтобы стрѣлять изъ ружья. Я думалъ, что онъ охотится за крысами грызущими виноградныя деревья. Ничуть не бывало: онъ просто отводилъ душу. Всю ночь онъ и кружокъ его пріятелей безпрерывно палили подъ окнами новобрачныхъ... Невѣсты здѣсь всегда, въ черныхъ шелковыхъ платьяхъ. Но эта предпочла сдѣлать себѣ мериносовое, "потому, сказала она своей старой восьмидесятилѣтней матери, что я скоро должна буду носить по васъ трауръ" и тогда я утилизирую это платье..."
Между тѣмъ день проходилъ за днемъ и рукопись Домби не подвигалась. Изъ переписки Диккенса съ Форстеромъ, относящейся къ этому времени, мы узнаемъ нѣкоторыя особенности Диккенса-писателя, какъ напр., эту потребность чувствовать вокругъ себя движеніе большого города во время творчества. У него какая-то тоска по улицамъ, по толпѣ, по газу; ему нужны ночныя прогулки по народнымъ кварталамъ, гдѣ гнѣздится порокъ. Вотъ нѣсколько характеристическихъ выдержекъ изъ его письма, также касающихся его творческаго процесса:
"Вы не можете себѣ представить, какого труда мнѣ стоитъ писать скоро. Въ изобрѣтательности, слава Богу, у меня нѣтъ недостатка, и послѣ этого долгаго отдыха чувство смѣшного такъ, сильно развито во мнѣ, что я безпрестанно долженъ обуздывать свою веселость, но я повторяю, что я испытываю крайнее затрудненіе писать быстро. Это сдѣлалось для меня почти невозможнымъ. Я полагаю, что причиной тому отчасти мое двухлѣтнее бездѣйствіе, а главное отсутствіе улицъ и прохожихъ вокругъ меня. Не могу вамъ сказать, до какой степени для меня необходимы улица и толпа. Мнѣ кажется, что онѣ даютъ моему мозгу питаніе, недостатка котораго я перенести не въ силахъ. Я могу въ теченіи недѣли или двухъ писать очень много въ какомъ-нибудь уединенномъ мѣстѣ, какъ "Broadstair". Потомъ,-- одинъ день, проведенный въ Лондонѣ, возстановляетъ силы мои. Но писать день за днемъ безъ этого волшебнаго фонаря мучительно утомляетъ. Я говорю это не съ чувствомъ отчаянія, потому что намъ здѣсь очень хорошо и я очень люблю эту страну, я только указываю на это, какъ на любопытный фактъ, и потому, что мнѣ въ первый разъ приходится наблюдать его. Мои дѣйствующія лица имѣютъ расположеніе дѣлаться неподвижными, когда толпа не живетъ вокругъ нихъ. Я написалъ очень мало въ Генуѣ (только Колокола) и однакожъ тамъ были у меня и длинныя улицы, освѣщенныя по ночамъ, и большой театръ, гдѣ я могъ проводить всѣ вечера".