Другая выдержка. Недѣлю спустя, онъ пишетъ:
"Отсутствіе улицы продолжаетъ страннымъ образомъ меня мучить теперь, когда я долженъ выполнить такую трудную задачу. Это мозговое явленіе. Если бы вокругъ меня были улицы, я-бы не гулялъ по нимъ днемъ. Но мнѣ недостаетъ ихъ ночью. Я не могу отдѣлаться отъ своихъ призраковъ, если не потеряю ихъ въ толпѣ. Когда окончу Рождественскій разсказъ, уѣду въ Женеву на день или на два, прежде чѣмъ снова взяться за Домби. Мнѣ все больше и больше нравится эта страна. Я никогда не знавалъ людей болѣе пріятныхъ, чѣмъ тѣ, изъ которыхъ состоитъ нашъ маленькій кружокъ, -- такой маленькій, что въ немъ нѣтъ мѣста ни для одного надоѣдливаго человѣка. Участіе, съ которымъ всѣ относятся къ "неподражаемому", ростетъ съ каждымъ днемъ. Вчера вечеромъ я читалъ имъ первый No Домби, съ успѣхомъ, котораго нельзя описать. Одна старая дама, очень тонкая, сейчасъ-же угадала, что маленькій Домби долженъ умереть, но я не сказалъ ей, что она вѣрно угадала Слушатели мои были такъ внимательны, что читать имъ было наслажденіе. Ихъ энтузіазму не было предѣловъ, когда я обѣщалъ имъ прочесть "Рождественскій разсказъ".
Этотъ успѣхъ породилъ въ немъ мысль, которая, къ его несчастью, перешла въ дѣйствительность. Публичное чтеніе своихъ сочиненій, въ которомъ онъ высказалъ столь блестящія качества мима и актера и къ которымъ мы еще возвратимся, были несомнѣнно одной изъ главныхъ причинъ его преждевременной смерти. Усталость, нервное возбужденіе, слѣдовавшія за каждымъ подобнымъ чтеніемъ, пагубно отразились на его здоровьи, также какъ и на ровности его характера. Въ одномъ письмѣ его изъ Лозанны мы находимъ первые слѣды этого проекта публичныхъ чтеній: "Я думалъ недавно о томъ, что въ наше время разныхъ публичныхъ лекцій, бесѣдъ и чтеній много денегъ могъ-бы выручить авторъ, который-бы сталъ читать свои произведенія. Во всякомъ случаѣ это было-бы оригинально, и я увѣренъ, что это предпріятіе имѣло-бы огромный успѣхъ. Что ты объ этомъ скажешь? Справься, на долго-ли снята зала миссъ Келлей... Или не взять-ли мнѣ залу Сенъ-Джемса?"
Вскорѣ обнаружились всѣ неудобства, сопряженныя съ одновременнымъ созданіемъ двухъ художественныхъ вещей. Диккенсъ пишетъ Форстеру отъ 26 сентября:
"Я сообщу тебѣ неожиданную новость: я боюсь, что въ нынѣшнемъ году не будетъ Рождественскаго разсказа. Я хотѣлъ-бы быть въ Лондонѣ, чтобы объяснить тебѣ это изустно и моимъ первымъ побужденіемъ было поѣхать туда... Я написалъ около трети этого разсказа. Изъ него можетъ выйти недурная вещица. Мысль нова, мнѣ кажется, но написать его, избѣжавъ сверхъестественнаго элемента, ввести который теперь уже невозможно и предоставивъ событія ихъ естественному ходу, въ такое короткое время кажется мнѣ такъ неимовѣрно трудно, особенно принимая во вниманіе постоянное напряженіе мысли, требуемое Домби, что я боюсь выбиться изъ силъ и что мнѣ неудастся мое главное произведеніе. Еслибы у меня былъ въ головѣ только "Рождественскій разсказъ", то я-бы его написалъ, но меня ужасаетъ мысль, что когда я кончу его и захочу опять приняться за Домби, то почувствую себя истощеннымъ. Это положительно дурная система писать двѣ вещи за разъ. Это случается со мной въ первый разъ и больше не повторится".
Но творческій геній такихъ людей, какъ Диккенсъ, не истощается послѣ нѣсколькихъ напряженныхъ усилій. Ему достаточно было провести нѣсколько дней въ Женевѣ, для того, чтобы возвратиться оттуда бодрымъ и свѣжимъ и приняться за дѣло, какъ ни въ чемъ не бывало. По возвращеніи, онъ тотчасъ же засѣлъ за Рождественскій разсказъ и окончилъ его въ три недѣли (20-го октября).
Съ 20 октября по 5 ноября Диккенсъ съ своимъ семействомъ прожилъ въ Женевѣ, гдѣ былъ свидѣтелемъ мирнаго переворота 1846 г. Они возвратились на виллу Роземонъ, для того, чтобы проститься съ друзьями, и 1 ноября уѣхали въ почтовой каретѣ въ Парижъ.
Мы просимъ позволенія читателя прежде чѣмъ продолжать нашъ разсказъ, обрисовать нѣсколькими бѣглыми штрихами физіономію Диккенса въ эту эпоху. Въ 1846--47 г. Диккенсъ и физически и интеллектуально, былъ въ полномъ разцвѣтѣ силъ своихъ. Средняго роста (англійскихъ пять футовъ, два дюйма), хорошо сложенный, сильный и стройный, онъ обладалъ физической дѣятельностью и потребностью движенія -- необычайными. У него былъ большой лобъ и очень подвижной носъ, умное и доброе выраженіе рта, матовый цвѣтъ лица, -- и ни признака бороды или усовъ (впрочемъ, во время своего путешествія онъ отпустилъ усы). Темные длинные волосы его вились. Что же касается до глазъ его, то эти широко раскрытые глаза были такъ лучисты и такъ быстро измѣняли свой оттѣнокъ и выраженіе, что трудно было опредѣлить ихъ цвѣтъ. Одѣтъ онъ всегда былъ съ изысканной элегантностью, и, какъ мы видѣли изъ записки его къ Мэкреди, имѣлъ страсть къ красивымъ, яркимъ жилетамъ. Во взглядѣ, въ улыбкѣ, въ манерахъ этого знаменитаго человѣка была такая притягательная сила доброты, что самые равнодушные съ пер ваго же разу подчинялись его обаянію. Вотъ что писала одна дама, которая, еще будучи совсѣмъ молоденькой дѣвушкой, жила съ нимъ въ Парижѣ: "Мнѣ достаточно было встрѣтить его случайно утромъ на площадкѣ лѣстницы, увидѣть его поклонъ и улыбку, для того, чтобы чувствовать себя счастливѣе и лучше во все остальное время дня".
"Я цѣлые дни провожу, отыскивая квартиру, писалъ Диккенсъ къ Севеджу Лендару, по пріѣздѣ своемъ въ Парижъ. О, эти Парижане! Они страшно вѣжливы и страшные воры. Они ласкаютъ васъ одной рукой, а другой шарятъ у васъ въ карманѣ. Нѣтъ такой низости, передъ которой остановился бы хозяинъ, желающій сдать вамъ квартиру. Одинъ мнѣ клялся и божился, что любитъ герцога Веллингтона, какъ родного отца".
Онъ поселился наконецъ въ улицѣ Курселль, въ предмѣстьи С.-Оноре въ домѣ No 48, и вотъ какъ описываетъ свое новое жилище: