"Это самый странный, самый смѣшной и самымъ нелѣпымъ образомъ построенный домъ. Никакое воображеніе -- какъ бы оно ни было дико,-- не въ состояніи представить себѣ ничего подобнаго. Это, въ одно и то же время, кукольный домикъ, погребъ, укрѣпленный замокъ, театръ и церковь. Одна комната шатеръ, другая -- башня, треть -- оперная декорація, четвертая -- ризница. Что касается до дѣтскихъ комнатъ, то ихъ нельзя описать. Это жилище имѣетъ 50 футовъ длины и 18 ф. вышины. Спальни напоминаютъ размѣромъ театральныя ложи. Передъ домомъ маленькій дворикъ, позади дома маленькій садикъ; есть маленькая ниша и маленькій шнурокъ для консьержа; есть маленькая дверь... словомъ это то, что парижане называютъ "маленькій отель" "un petit hôtel". Все вмѣстѣ принадлежитъ нѣкоему маркизу де-Кастеллону. Я однакоже могъ помѣстить свой рабочій столъ въ гостиной, -- единственная возможная комната въ этомъ странномъ помѣщеніи, и принялся за Домби, въ ожиданіи Форстера, возвѣщающаго о своемъ прибытіи. Да! Я и забылъ перлъ всего зданія -- столовую! Она англійскаго изобрѣтенія. Она обязана своимъ происхожденіемъ моему предшественнику, нѣкоему Генриху Бульверу. Этотъ Бульверъ, воздвигнувъ этотъ шедевръ своего воображенія, такъ испугался его, что тотчасъ же скрылся, и его никогда болѣе не видѣли. Погода ужасная. Идетъ снѣгъ; и замѣтьте, что въ домѣ -- да я думаю и во всемъ Парижѣ -- нѣтъ двери или окна которыя бы затворялись какъ слѣдуетъ".
Это былъ послѣдній годъ царствованія Луи-Филиппа. Въ воздухѣ носилась революція. "Сегодня, пишетъ Диккенсъ, возвращаясь домой, я встрѣтилъ Луи-Филиппа, проѣзжавшаго Елисейскими полями. Было двѣ кареты, карета короля была окружена конвоемъ. Она ѣхала очень скоро, и король прятался насколько могъ въ глубинѣ ея. Со стороны прохожихъ, очень многочисленныхъ, никакой манифестаціи, ни привѣтствій, ни криковъ -- одно равнодушное любопытство, и гробовое молчаніе. Для англичанина, этотъ префектъ полиціи, ѣдущій верхомъ впереди королевской кареты и безпрестанно повертывающій голову то вправо, то влѣво,-- какъ автоматы на голландскихъ стѣнныхъ часахъ,-- подозрѣвая въ каждомъ прохожемъ заговорщика -- представляетъ любопытное зрѣлище. Настоящее правительство падаетъ, подавленное всеобщимъ презрѣніемъ. Не улыбнется-ли счастье пріятелю моему, молчаливому принцу"?
...Я недавно обѣдалъ у англійскаго посланника, лорда Нерманби. Онъ все также милъ и привѣтливъ, и также мало оффиціаленъ; но я нашелъ его озабоченнымъ, и онъ не скрылъ отъ меня, что отношенія между Англіей и Франціей чрезвычайно натянуты и что его начинаетъ пугать отвѣтственность падающая на него. Какая то тайная язва разъѣдаетъ эту страну. Есть что-то такое въ народѣ, чего нельзя передать, и что предвѣщаетъ революцію. Нищета ужасна, и сильные холода еще увеличиваютъ ее. Что касается до меня, то я буквально осажденъ массой нищихъ и просителей. Меня ждутъ у моихъ дверей, за мной слѣдуютъ по улицамъ, мнѣ пишутъ раздирающія посланія, адресованныя съ цѣлью польститъ мнѣ: "Господину Диккенсу, знаменитому романисту". Многія изъ этихъ писемъ подписаны людьми, называющими себя: "кавалерами императорской гвардіи его величества Наполеона Великаго". Гербовыя печати на нѣкоторыхъ конвертахъ величиной съ пяти-шиллинговую монету.
...Мнѣ пришла странная мысль кончить годъ посѣщеніемъ "Морги". Я вошелъ туда вечеромъ; не было никого. Сторожъ, человѣкъ съ отеческой физіономіей, въ мундирѣ, курилъ въ своей комнаткѣ трубку и кормилъ коноплянокъ, распѣвавшихъ въ клѣткѣ. На плитахъ лежалъ только одинъ трупъ, старика, котораго наканунѣ нашли задушеннымъ, и меня удивило, что кто-то взялъ на себя трудъ остановить слабое біеніе такого стараго и усталаго сердца... Наступала ночь; большой залъ мертвыхъ былъ пустъ, и этотъ старикъ, съ длинными, сѣдыми волосами, падавшими на его худыя плечи, казался мнѣ трупомъ этого печальнаго и холоднаго 1846 года... Но я чувствую, что я становлюсь "неподражаемымъ" и умолкаю... (письмо къ Сэведжу Гейдару. 1846).
Вскорѣ пріѣхалъ и Форстеръ, получившій предварительно отъ своего друга изъ Парижа слѣдующія наставленія -- написанныя по французски:
Наставленія Форстеру.
Вамъ конечно не безъизвѣстно, что когда вы сойдете на берегъ, то будете встрѣчены страшнымъ ревомъ всѣхъ булонскихъ уличныхъ мальчишекъ. Вы пройдете сквозь ихъ двойные ряды величаво, съ невозмутимымъ достоинствомъ, подобно тому, какъ всходила на гору сказочная принцесса, искавшая говорящую птицу. Но не забудьте сдѣлать знакъ коммисіонеру "Hôtel des Bains", котораго я лично посылаю къ вамъ. Тогда произойдетъ слѣдующее... Позвольте мнѣ изложить это въ драматической формѣ; путешественниковъ введутъ въ маленькое бюро, гдѣ находятся солдаты и господинъ съ черной бородой, который пишетъ.
Черная борода. М. Г. Вашъ паспортъ? М. Г. Вотъ онъ, м. г. Черная борода. Куда вы ѣдете м. г.??! М. Г. Я ѣду въ Парижъ, м. г. Черная борода. Когда вы думаете ѣхать, ы, г.? М. Г. Я поѣду сегодня, въ мальпостѣ, м. г. Черная борода. Хорошо (къ жандарму). Выпустите господина... Жандармъ. Пожалуйте сюда... Жандармъ отворяетъ очень маленькую дверь, и господинъ видитъ себя вдругъ окруженнымъ всѣми гаменами, агентами, коммисіонерами и прочими булонскими негодяями, бросающимися къ нему съ страшными криками. Господинъ сначала совсѣмъ испуганъ и озадаченъ, но вскорѣ собирается съ силами и говоритъ громко. "Коммисіонеръ Отеля des Bains"? Маленькій челов ѣ чекъ (быстро выходя впередъ и кротко улыбаясь). Я здѣсь, господинъ... господинъ Форсъ-Тэръ, не такъ-ли?" Тогда господинъ Форсъ-Тэръ отправится въ отель "des Bains", гдѣ найдетъ въ маленькомъ отдѣльномъ кабинетѣ на верху приготовленный для него обѣдъ. Онъ пообѣдаетъ у камина съ большимъ удовольствіемъ и выпьетъ краснаго вина за здоровье г. Боца и его интереснаго и любезнаго семейства. Мальпостъ пріѣдетъ въ почтовую контору въ два часа или можетъ быть немножко позднѣе, но г-нъ Форсъ-Тэръ попроситъ коммисіонера проводить его туда немножко пораньше, ибо лучше подождать мальностъ, нежели упустить его. Мальпостъ пріѣзжаетъ. Г. Форсъ-Тэръ помѣстится въ немъ сколько возможно удобнѣе, и останется до своего пріѣзда въ парижскую почтовую контору, потому что желѣзнодорожный поѣздъ не касается г. Форсъ-Тэра, который будетъ продолжать сидѣть въ своемъ мальпостѣ и на желѣзной дорогѣ, и послѣ желѣзной дороги -- до тѣхъ поръ, пока не очутится на заднемъ дворѣ парижской почтовой конторы, гдѣ онъ найдетъ карету, высланную за нимъ изъ улицы Курселль, 48. Но г. Форсъ-Тэръ будетъ такъ добръ запомнить слѣдующее: Если мальпостъ, пріѣхавъ въ Амьенъ, не застанетъ уже тамъ двѣнадцати-часоваго поѣзда, то надо будетъ ожидать прибытія слѣдующаго поѣзда, который приходитъ въ три часа безъ четверти. Въ ожиданіи его г. Форсъ-Тэръ можетъ побыть въ буфетѣ (refreshment room), гдѣ онъ всегда найдетъ и пылающій каминъ, и горячее кофе, и множество отличныхъ яствъ и питей, которыми онъ можетъ наслаждаться всю ночь. Вполнѣ-ли г. Форсъ-Тэръ усвоилъ себѣ всѣ эти руководящія правила? Да здравствуетъ король французовъ,-- король величайшей, благороднѣйшей и наиудивительнѣйшей націи въ мірѣ! Долой англичанъ! Чарльзъ Диккенсъ. Натурализованный французъ и парижскій гражданинъ.
"Съ тѣхъ поръ какъ Форстеръ здѣсь, пишетъ Диккенсъ къ леди Блессингтонъ и графу д'Орсэ, въ январѣ 1847 г., мы проводимъ все время въ визитахъ, экскурсіяхъ, прогулкахъ. Одинъ день мы въ Версалѣ, другой день ѣздимъ по тюрьмамъ, сегодня въ оперѣ завтра въ консерваторіи. То мы въ академіи, то въ госпиталяхъ, то въ моргѣ... Часто, очень часто, всего чаще -- въ театрахъ.
Моя страсть къ подмосткамъ еще выросла въ этой странѣ, гдѣ сценическое искусство достигло, по истинѣ, совершенства. Намъ служитъ проводникомъ въ закулисномъ мірѣ нашъ превосходный другъ Ренье. Онъ доставилъ намъ большія и маленькія entrées во "Французскую комедію" и мы присутствовали такимъ образомъ при возобновленіи Мольеровскаго Донъ-Жуана. Исполненіе удивительное, и очень любопытно наблюдать, какъ французскій Донъ-Жуанъ и его слуга разнятся отъ понятія, составленнаго себѣ нашимъ братомъ англичаниномъ объ отношеніяхъ, которыя должны существовать между господиномъ и его слугой. Мы видѣли также "Gentil Bernard" въ театрѣ Варьете; здѣсь, опять, актеры просто превосходны. Отъ начала до конца вы какъ будто смотрите на хорошенькую картинку Витта, фигуры которой палочка волшебника обратила въ живыхъ людей. Что же касается до новой парижской "Revue", то она мнѣ показалась довольно посредственной. Одна сцена, впрочемъ, дѣйствительно забавна: это та, гдѣ представленъ Дюма, сидящій въ своемъ рабочемъ кабинетѣ. Передъ нимъ возвышается цѣлый столбъ in quarto -- въ пять футовъ вышины: "Это, говоритъ онъ, указывая пальцемъ на столбъ, содержитъ въ себѣ первую картину первой пьесы, которая будетъ сыграна въ первый вечеръ въ моемъ новомъ театрѣ". Кстати -- объ А. Дюма. Я однажды ужиналъ съ нимъ. Что за избытокъ силы физической и интеллектуальной. Какая мощь, какая неистощимая веселость въ этомъ добрѣйшемъ колоссѣ! И тѣлесно, и умственно, Эженъ Сю и Альфонсъ Kappe, ужинавшіе съ нами вмѣстѣ, показались мнѣ карликами въ сравненіи съ нимъ. Въ "Циркѣ" даютъ теперь пьесу съ великолѣпной обстановкой "Французская революція". Одинъ актъ изображаетъ съ поразительной реальностью эпизодъ изъ конвента, другой -- сраженіе. На сценѣ пятьсотъ человѣкъ, такъ хорошо маневрирующихъ, что вы готовы поручиться, что ихъ пять тысячъ. Но что, до сихъ поръ, меня всего болѣе поражало и всего сильнѣе волновало -- это игра хорошенькой Розъ Шери. Я видѣлъ ее недавно въ "Клариссѣ Гарлоу", и объявляю, что нигдѣ, ни на одной сценѣ я не видѣлъ ничего подобнаго этой игрѣ. Это прелестно, умно, патетично, оригинально и полно свѣжести. Есть только одинъ актеръ въ мірѣ, умѣющій умирать какъ она: это Мэкриди -- въ "Королѣ Лирѣ".