Вчера мы заключили наши дневныя странствованія визитомъ къ В. Гюго. Онъ принялъ насъ съ необычайной любезностью. Великій писатель занимаетъ первый этажъ дома, образующаго одинъ изъ угловъ Королевской площади, гдѣ когда-то жила Нинона Ланкло. Роскошные обои, фрески за потолкахъ и стѣнахъ, старинная торжественная мебель съ рѣзьбой и позолотой, все, до трона, попавшаго сюда изъ какого-нибудь средневѣковаго дворца, напоминало намъ великолѣпіе минувшихъ вѣковъ; но чему я всего болѣе удивлялся -- это самому В. Гюго. Какое спокойствіе! Какая величавая простота! Какія силы таятся подъ этой спокойной внѣшностью. Луи-Филиппъ возвелъ его въ пэры; но его пэрство написано на его челѣ. Это широкоплечій, плотный человѣкъ, роста нѣсколько выше средняго, съ длинными черными волосами, обрамляющими полное и гладко выбритое лицо. Я никогда не видѣлъ такой глубоко-интеллектуальной, такой кроткой и аристократической физіономіи. Я никогда не слыхалъ такой чистой и живописной французской рѣчи. Онъ вспоминалъ о своемъ дѣтствѣ въ Испаніи, говорилъ объ отцѣ своемъ, который былъ губернаторомъ Таго во время Наполеоновскихъ войнъ. Онъ съ горячимъ сочувствіемъ отзывался объ англичанахъ и ихъ литературѣ; объявилъ, что онъ предпочитаетъ мелодію и простоту той ученой музыкѣ, которую хотятъ ввести въ моду въ консерваторіи; онъ удѣлилъ нѣсколько похвальныхъ словъ Понсару и посмѣялся надъ актерами Одеона, провалившими его новую трагедію, и не скрывалъ отъ насъ своего сочувствія къ новому драматическому предпріятію Дюма; мнѣ же, лично, наговорилъ такихъ милыхъ, деликатныхъ комплиментовъ, что я почти принялъ ихъ за правду.
Гюго настоящій геній, и это сказывается во всей его личности... Жена его, которой онъ насъ представилъ, очень хорошенькая. У ней прекрасные, черные глаза, полные нѣжности и блеска. У него есть также прелестная дочка лѣтъ пятнадцати или шестнадцати, унаслѣдовавшая отъ матери ея кроткій взглядъ. Эта семья, мирно сидѣвшая посреди этихъ старинныхъ доспѣховъ, этихъ старинныхъ сундуковъ, этихъ старинныхъ креселъ фантастической формы, этихъ позолоченныхъ львовъ, какъ будто собиравшихся играть въ золотые шары, которые находились у нихъ подъ лапами,-- все это дышало чѣмъ-то глубоко романтическимъ. И декораціи и персонажи казалось цѣликомъ вышли изъ какой-нибудь книги этого чуднаго мастера".
Парижъ испорченъ до мозга костей. Вотъ уже нѣсколько дней, какъ всѣ политическіе, художественные, коммерческіе вопросы -- заброшены газетами. Все стушевалось передъ событіемъ несравненно болѣе важнымъ -- передъ романической смертью одной изъ героинь полусвѣта, прекрасной, знаменитой Маріи Дюплесси. Я пошелъ вчера на аукціонъ ея движимости. Все что въ столицѣ Франціи есть знаменитаго, находилось тутъ. Великосвѣтскихъ женщинъ была ужасная толпа; и все что избранное общество ждало любопытное, растроганное, полное нѣжнѣйшаго участія и симпатіи къ судьбѣ куртизанки. Эта Марія Дюплесси вела самую блестящую, самую безумную и распутную жизнь, и оставляетъ послѣ себя великолѣпное движимое имущество, цѣлый магазинъ драгоцѣнныхъ камней, сладострастныхъ туалетовъ... Разсказываютъ, что ея сердцу нанесена была смертельная рана... о ней ходятъ легенды, гдѣ романическое спорило съ чудовищнымъ. Что до меня касается, то я, въ качествѣ честнаго англичанина, одареннаго частицей здраваго смысла, склоняюсь къ тому, что она умерла отъ пресыщенія. Пресыщеніе можетъ уморить какъ и голодъ. Лучшій изъ практикующихъ парижскихъ врачей, призванный къ одру умирающей, не могъ опредѣлить таинственнаго недуга, который свелъ ее въ могилу. "Чего бы вы желали? спросилъ онъ ее, увидѣвъ, что нѣтъ надежды. Она отвѣчала: "увидѣть мать свою". И ея мать прибѣжала. Это простая крестьянка изъ Бретани, носящая живописный костюмъ своей родины. Она опустилась на колѣни у постели своей дочери и не переставала молиться, пока Марія не умерла.
Такъ вотъ я былъ на этой продажѣ. При видѣ всеобщаго удивленія и всеобщей печали, можно было подумать, что дѣло идетъ о смерти какого-нибудь героя, или какой-нибудь Жанны д'Аркъ. Но энтузіазму не было предѣловъ, когда Эженъ Сю купилъ молитвенникъ куртизанки".
Письмо, откуда извлечена эта выдержка, было послѣднимъ, писаннымъ Диккенсомъ изъ дома въ улицѣ Курселли. Неожиданное событіе разстроило планы Диккенса, желавшаго пробыть въ Парижѣ какъ можно дольше. Его старшій сынъ, только что вступившій въ "King's College", вдругъ занемогъ скарлатиной. Диккенсъ съ женой тотчасъ же прибыли въ Лондонъ. Дѣти же, вмѣстѣ съ теткой своей, послѣдовали за ними, спустя нѣсколько дней. Но знаменитый романистъ слишкомъ вошелъ во вкусъ парижской жизни, и мы скоро встрѣтимъ его опять въ Парижѣ, въ сопровожденіи Вильки Коллинза, но на этотъ разъ живущаго уже въ Елисейскихъ Поляхъ, и совершенно погрузившагося въ литературное и артистическое движеніе столицы Франціи, а теперь перенесемся на время въ Лондонъ, гдѣ появленіе 6-го выпуска "Домби" привело всю англійскую критику въ лихорадочно возбужденное состояніе.
V.
Домби и сынъ. Нападки на него лицемѣровъ и несправедливое обвиненіе въ отсутствіи плана. Основаніе журнала. "Давидъ Копперфильдъ" и "Холодный Домъ". Новое путешествіе по Италіи. Интересное письмо. Публичныя чтенія. "Тяжелыя Времена".
Какъ бы ни нападалъ Диккенсъ на лицемѣріе англійскаго общества, но волей неволей съ нимъ приходилось считаться. Въ первый разъ еще, послѣ того какъ старая школа XVIII вѣка, цинически поблажавшая тогдашней распущенности нравовъ, сошла со сцены, романистъ рѣшился разоблачить, тайныя семейныя язвы, тщательно скрываемыя англійской "респектабельностью". Для того, чтобы заставить общество принять эти изображенія и тотъ нравственный урокъ, который они въ себѣ содержали, автору нужно было подходить къ сюжету своему осторожнѣе; и, можетъ быть, этому обязано было отчасти новое произведеніе Диккенса своей неудачной постройкой. По мѣрѣ того какъ романъ подвигался -- авторъ загромождалъ его все новыми и новыми эпизодическими лицами,-- правда оригинальными и типичными, то трогательными, то комическими, но которыя, завладѣвая вниманіемъ читателя, заставляли его забывать о главныхъ характерахъ. Эти недостатки однакоже не могли затмить огромныхъ достоинствъ романа, его психологической стороны, и успѣхъ его былъ поразительный. Но кто же изъ читавшихъ Домби повѣритъ, что тѣ страницы, гдѣ авторъ такъ трогательно изображаетъ отчаяніе Флоренсы, потерявшей своего маленькаго брата, могли вызвать со стороны англійской критики обвиненія Диккенса въ противурелигіозныхъ чувствахъ!.. Отзывъ аристарха "North Britisch Review" заслуживаетъ того, чтобы быть сохраненнымъ. Онъ какъ будто написанъ самимъ Пекснифомъ.
"Облака заволакивающіе эту сцену не только облака печали, это туманъ несчастнаго пантеизма, добровольно отталкивающаго лучи Истины. "Бѣдная Флоренса! О! какъ она теперь была одинока! И она молилась о томъ, чтобы хоть ангелъ на небесахъ продолжалъ любить ее и вспоминать о ней!" Что же это какъ не искусное изображеніе языческаго чувства, какъ не изображеніе того, чѣмъ могла бы быть человѣческая скорбь, еслибы не было послано въ міръ Евангеліе? Это не можетъ быть случайнымъ упущеніемъ. Даже съ точки зрѣнія красоты произведенія -- писатели болѣе великіе чѣмъ онъ, и между прочими Вальтеръ Скоттъ, могли бы научить его этому; авторъ хорошо бы сдѣлалъ, придавъ этой сценѣ религіозный оттѣнокъ. Мы опасаемся, что г. Диккенсъ слѣпъ къ красотамъ Евангелія; или лучше сказать, мы думаемъ, что онъ такъ враждебно относится къ Его Святому Ученію, что предпочитаетъ скорѣй повредить своему произведенію, нежели -- быть обязаннымъ христіанской религіи украшеніемъ его. Какъ бы то ни было, но общественной нравственности и вкусу угрожаетъ опасность; и нашъ долгъ напомнить почитателямъ г. Диккенса, что поэзія и чувство -- не религія".
Прекраснымъ отвѣтомъ на эти недостойныя инсинуаціи могутъ служить слѣдующія строки Диккенса, написанныя имъ послѣ посѣщенія дома слѣпыхъ въ Бостонѣ.