"Вы, имѣющіе глаза и не видящіе; вы, имѣющіе уши и не слышащіе; вы всѣ, лицемѣры съ унылымъ видомъ, искажающіе ваши лица для того, чтобы казаться добродѣтельными, ступайте къ глухимъ и нѣмымъ, ступайте къ слѣпымъ и поучитесь у нихъ искренности и смиренію. Вамъ, суровые люди, провозглашающіе себя святыми, -- эта слѣпая, глухая и нѣмая дѣвочка можетъ преподать урокъ, и вы хорошо сдѣлаете послѣдовавъ ему. Пускай она приложитъ свою маленькую руку къ вашему сердцу. Она, можетъ быть, пробудитъ въ васъ истинное пониманіе Великаго Учителя, правила и примѣръ котораго вы извращаете. Милосердіе Христа, его любовь къ человѣчеству, его безконечная доброта, лучше оцѣнена несчастными грѣшниками, нежели всѣми, у которыхъ на устахъ лишь слова угрозы, кары и проклятія". Подобныхъ ударовъ, непрестанно повторяемыхъ, никогда не прощало Диккенсу безчисленное и могущественное племя лицемѣровъ...
Романъ "Домби" подвергся и другому столь-же неосновательному, но гораздо болѣе распространенному обвиненію. Въ моментъ появленія его говорили, что авторъ, начиная издавать его выпусками, не имѣлъ никакой твердо установившейся мысли, никакого опредѣленнаго плана относительно дальнѣйшаго продолженія его; утверждали съ важностью, что если онъ заставилъ умереть маленькаго Домби въ пятомъ выпускѣ, то это только для того, чтобы возбудить въ читателѣ интересъ къ слѣдующимъ выпускамъ, и что торжествующая въ концѣ любовь Флоренсы была рѣшена только въ послѣднюю минуту передъ заключительнымъ выпускомъ... Даже въ ваше время, критики, говорившіе о Домби, повторяли два обвиненія: въ отсутствіи плана и въ томъ, что трогательный конецъ не былъ заранѣе обдуманъ, а создался подъ импульсомъ минуты и съ явной цѣлью увеличить число покупателей этого выпуска. Самъ Тэнъ утверждаетъ, что конецъ, заключающій въ себѣ переломъ въ характерѣ Домби, побѣжденнаго преданностью дочери, написанъ для удовлетворенія общественнаго мнѣнія, и что онъ портитъ "прекрасный романъ". Но всѣ эти мнѣнія опровергаются длиннымъ письмомъ Диккенса къ другу своему Форстеру, гдѣ онъ, еще не написавъ ни одной строчки "Домби", не только объясняетъ ему идею романа, но и всѣ главныя линіи, на которыхъ думаетъ построить его. Вотъ что мы между прочимъ читаемъ въ этомъ письмѣ: "когда ребенокъ достигнетъ десяти лѣтъ, юнъ занеможетъ и умретъ, и когда онъ будетъ лежать больной, умирающій, я намѣренъ заставить его искать себѣ утѣшенія и прибѣжища по прежнему въ сестрѣ своей; такимъ образомъ, несмотря на всю привязанность г. Домби къ сыну, этотъ сынъ будетъ самъ держать его въ отдаленіи отъ себя. Въ эту минуту Домби замѣтитъ, что любовь и довѣріе сына принадлежатъ только сестрѣ его, этой маленькой Флоренсѣ, которой отецъ только пользовался лишь какъ игрушкой для сына. Смерть мальчика естественно нанесетъ смертельный ударъ всѣмъ надеждамъ, которыя лелѣялъ отецъ, такъ что, одно дѣйствующее лицо въ романѣ, миссъ Токсъ, воскликнетъ въ концѣ первой части. "Значитъ, въ концѣ концовъ, Домби и сынъ -- это дочь!" Съ этой минуты я намѣренъ превратить равнодушіе Домби къ дочери въ положительную ненависть, потому что онъ всегда будетъ вспоминать, какъ его мальчикъ, умирая, обвивалъ рукой шею сестры и шепталъ ей на ухо, что ничего не станетъ принимать иначе, какъ изъ ея рукъ и не обращалъ никакого вниманія на отца; я, точно также, измѣню чувство Флоренсы къ господину Домби. У ней явится страстное желаніе угодить ему, быть имъ любимой; желаніе порожденное состраданіемъ къ нему, вслѣдствіе его утраты, и любовью къ своему маленькому умершему брату, котораго тотъ также любилъ, по своему... Когда-же на Домби обрушатся всякаго рода несчастья, когда банкротство постучится въ дверь, единственной опорой, единственнымъ сокровищемъ его,-- его постояннымъ и тайнымъ добрымъ геніемъ будетъ отвергнутая имъ дочь.. Она будетъ для него болѣе, чѣмъ всякій сынъ, такъ что эта дочерняя любовь, когда онъ откроетъ и пойметъ ее, будетъ для него источникомъ раскаянія. Внутренняя борьба прекратится въ эту минуту и сознаніе своей несправедливости, въ сущности никогда не покидавшее его, приведетъ его къ тому, что онъ возвратится къ Флоренсѣ и будетъ ей платить за любовь любовью".
Письмо это можетъ служить лучшимъ отвѣтомъ на несправедливыя обвиненія, приведенныя нами выше. Впечатлѣніе, произведенное на всѣхъ читателей пятымъ выпускомъ, содержавшимъ въ себѣ смерть маленькаго Домби, было особенно сильно. О немъ можетъ дать нѣкоторое понятіе слѣдующая выдержка изъ письма къ Диккенсу лорда Джеффри.
"Дорогой, дорогой Диккенсъ!.. съ каждымъ днемъ все болѣе и болѣе дорогой!.. Какимъ пятымъ выпускомъ вы подарили насъ! Я столько рыдалъ, читая его вчера вечеромъ и сегодня утромъ, что почувствовалъ сердце свое очищеннымъ этими слезами, и любилъ васъ и благословлялъ за то, что вы заставили меня пролить ихъ, и никогда не буду въ состояніи достаточно любить и благословлять васъ"!
Домби продолжалъ выходить весь годъ. По мѣрѣ того, какъ онъ подвигался, два главныхъ лица, на которыхъ сосредоточивался интересъ романа, Флоренса и вторая жена Домби, Эдита, такъ овладѣваютъ умомъ Диккенса, какъ ни одно изъ его созданій, за исключеніемъ, можетъ быть, Нелли въ "Лавкѣ Древностей". Эдита Домби самый смѣлый типъ современнаго англійскаго романа. Когда она покинула своего мужа, чтобы бѣжать съ тѣмъ, кто раззорилъ и обезчестилъ ее, всѣ читатели вообразили, что Диккенсъ изобразитъ въ рѣзкихъ чертахъ и густыми красками адюльтеръ. Лицемѣры закрыли лицо руками и критики приготовили перья. Но они ошиблись въ разсчетѣ. Катастрофа произошла въ слѣдующемъ выпускѣ. Эдита еще болѣе ненавидитъ того, кто ее похитилъ, нежели презираетъ своего мужа, и страстная сцена въ гостинницѣ, гдѣ гордая патриціанка уничтожаетъ своимъ краснорѣчіемъ Киркера, принадлежитъ къ числу самыхъ оригинальныхъ, самыхъ неожиданныхъ и наиболѣе сильныхъ во всемъ романѣ.
Вскорѣ, по возвращеніи въ Англію, жена Диккенса родила пятаго сына, которому даны были имена Сидней-Смитъ-Геддимондъ. Родившійся 18 апрѣля 1847 г. онъ не долго пережилъ отца своего и умеръ въ морѣ лейтенантомъ корабля въ маѣ 1872. Знаменитый юмористъ имѣлъ привычку давать своимъ дѣтямъ самыя необыкновенныя прозвища, которыя онъ, кромѣ того, безпрестанно мѣнялъ; такъ напр. одинъ изъ его мальчугановъ былъ прозванъ имъ сначала Chiken-Stulker, потомъ получилъ прозваніе -- Сампсона Брасса и, наконецъ, Скитльса. Chiken-Stulker значитъ: который ходитъ какъ ципленокъ. Сампсонъ Брассъ -- имя одного изъ дѣйствующихъ лицъ въ "Лавкѣ Древностей". А Скитльсъ можетъ быть переведено "сшибатель кегель". Своему новорожденному сыну Диккенсъ далъ почему-то прозвище "морского привидѣнія". Какое грустное совпаденіе!.. За нѣсколько недѣль до рожденія сына Диккенсъ присутствовалъ на похоронахъ Вильяма Галля, главы дома Гапманъ и Галль, и это послужило поводомъ къ примиренію писателя съ его издателями, которыхъ огромный успѣхъ Домби заставилъ раскаяться въ своей послѣдней выходкѣ. Лѣтомъ того же 1847 года составилась эта легендарная труппа странствующихъ актеровъ, имѣвшая во главѣ своей двухъ знаменитыхъ писателей: Диккенса и Эдварда Литтона Бульвера, и актерами которой были, между прочимъ, Форстеръ, Дугласъ Джеррольдъ, Джорджъ Генри Льюисъ и почти вся редакція Понча. Само собой разумѣется, что душой предпріятія былъ Диккенсъ. Первыя два представленія даны были въ Манчестерѣ и Ливерпулѣ, въ пользу извѣстнаго писателя Лей-Гонта (Leigh-Hunt) впавшаго въ нищету. Давали ту же самую пьесу Бенъ Джонсона, въ которой Диккенсъ уже игралъ по возвращеніи своемъ изъ Италіи. Бульверъ написалъ блестящій прологъ въ стихахъ, прочтенный Форстеромъ. Успѣхъ былъ колоссальный, и сборъ за оба вечера превышалъ тысячу фунтовъ стерлинговъ. Все остальное время лѣтняго сезона Диккенсъ оставался въ Бродстерѣ, работая надъ Домби и начавъ новую рождественскую сказку. Изъ одного письма его, относящагося къ упомянутой эпохѣ, видно, что выручка отъ продажи первой половины Домби превзошла всѣ его ожиданія, и съ этого времени всякія денежныя затрудненія кончились для него, "за исключеніемъ 100 ф. ст., пишетъ онъ, которые я получалъ ежемѣсячно, впродолженіи полу года, мнѣ осталось еще 2200 ф. ст.". Онъ возвратился въ Лондонъ въ серединѣ октября, но вскорѣ покинулъ его, потому что долженъ былъ предсѣдательствовать въ собраніи рабочихъ обществъ въ Манчестерѣ, 1-го декабря, и также на открытіи Атенеума въ Глазговѣ 28 того же мѣсяца.
Весь 1848 г. былъ для Диккенса годомъ почти полнаго отдыха. Но 1849 напротивъ является въ жизни его эпохой труда и славы. Въ январѣ этого года появился первый выпускъ романа, считающагося самымъ знаменитымъ его произведеніемъ: "Давидъ Копперфильдъ", и въ мартѣ того же года былъ имъ основанъ журналъ The household Words, который подъ его вторымъ названіемъ All the year Round продолжаетъ быть однимъ изъ любимѣйшихъ періодическихъ изданій въ Англіи. Эта мысль основать magazine давно жила въ головѣ Диккенса. Первоначальный планъ -- весьма различный отъ того, который впослѣдствіи приведенъ былъ въ осуществленіе -- изложенъ имъ самимъ въ слѣдующей выдержкѣ изъ его корреспонденціи. Идея его довольно оригинальна и мы считаемъ не лишнимъ остановиться на немъ.
...Чтобъ соединить въ одно гармоническое цѣлое всѣ эти различные элементы, нужно создать безличный образъ, въ которомъ бы различные сотрудники наши могли безъ затрудненія воплощаться. Это будетъ Т ѣ нь, имѣющая власть входитъ всюду при дневномъ свѣтѣ, при свѣтѣ луны, при блескѣ звѣздъ, при огнѣ лампы или очага. Она будетъ посѣщать всѣ зрѣлища, всѣ уголки, и будетъ знать все. Она безъ труда будетъ проникать въ театры, во дворцы, въ палату общинъ, въ тюрьмы, въ собранія, въ храмы, на желѣзную дорогу, за границей и въ Англіи, на моряхъ и на сушѣ; словомъ это будетъ существо неосязаемое, но всюду присутствующее и все знающее.-- Въ первомъ No Т ѣ нь разскажетъ свою исторію и исторію своего семейства. Вся корреспонденція будетъ обращаться къ Тѣни.-- Отъ времени до времени Тѣнь будетъ заявлять о своемъ намѣреніи напасть на то или другое злоупотребленіе, изложить ту или другую несправедливость, посѣтить то или другое мѣсто. Я бы хотѣлъ, чтобы ретроспективная часть обозрѣнія выразила мысль, что Тѣнь рылась въ библіотекахъ, читала самыя рѣдкія книги и почерпнула оттуда всѣ эти необыкновенные документы. Я бы хотѣлъ, наконецъ, чтобы Тѣнь парила надъ Лондономъ, какъ угроза, какъ защита, и чтобы каждый интересовался, -- что скажетъ Тѣнь о томъ то и о томъ то? Я очень затрудняюсь ясно изложить свои намѣренія, но мнѣ кажется что я далъ вамъ понятіе о своей идеѣ"!
Въ Англіи существуетъ мало романовъ, куда бы не входилъ, въ значительной степени, автобіографическій элементъ. Большая часть дѣйствующихъ лицъ Смоллета, Фильдинга и самого Вальтеръ Скотта списаны съ натуры. Но надо замѣтить однакожъ, что великіе писатели никогда не фотографировали своихъ персонажей цѣликомъ, они довольствовались тѣмъ, что заимствовали у оригинала нѣсколько главныхъ чертъ, или выдающихся деталей. Они концентрировали въ одномъ лицѣ то, что вынесли изъ наблюденія пятидесяти реальныхъ характеровъ. То же самое сдѣлалъ и авторъ Давида Копперфильда. Отрывки изъ его личныхъ мемуаровъ, которые мы приводили въ началѣ нашихъ статей, доказываютъ несомнѣнно, что Диккенсъ въ приключеніяхъ своего юнаго героя изобразилъ печальныя событія своего собственнаго дѣтства; но нельзя выводить изъ этого, что между Копперфильдомъ и Диккенсомъ существуетъ почти полная тождественность или что писатель имѣлъ намѣреніе изобразить въ этомъ романѣ извѣстные періоды своей литературной карьеры. По нашему мнѣнію, тѣ свойства характера Копперфильда, которыми онъ привлекаетъ къ себѣ участіе читателя -- составляютъ совершенную противоположность характера Диккенса. Тяжелыя испытанія, выпавшія въ дѣтствѣ на долю писателя, выработали въ немъ неукротимую энергію, желѣзную волю. Они заставили его смотрѣть на жизнь, какъ на обширное поле битвы, гдѣ побѣда остается за самыми стойкими. Давидъ Копперфильдъ, напротивъ, нравится кроткой, впѣчатлительной душой, легко поддающейся увлеченію. Энергію необходимую для успѣха, придаетъ ему любовь и имъ всегда управляетъ сердце. Изъ подвала, гдѣ фабриковалась вакса, Диккенсъ вышелъ закаленнымъ, вооруженнымъ для борьбы, готовымъ ратовать противъ всякаго гнета, противъ всякой несправедливости, противъ всякаго злоупотребленія власти, словомъ, бойцомъ за несчастныхъ и угнетенныхъ. Давидъ Копперфильдъ -- не болѣе какъ ихъ утѣшитель; испытанія, перенесенныя имъ въ дѣтствѣ, наполнили душу его нѣжностью и состраданіемъ, но не гнѣвомъ и энергіей.
Диккенса много упрекали въ томъ, что оригиналомъ для созданія удивительной фигуры мистера Микаубера послужилъ ему отецъ его; точно также, какъ ставили когда-то въ вину Вальтеръ-Скотту, что онъ изучалъ раздражительность и капризы больного у смертнаго одра своего отца. Всѣ подобныя замѣчанія, по меньшей мѣрѣ, безполезны... Художникъ изучаетъ явленія природы тамъ, гдѣ они происходятъ, и творецъ Микаубера не совершилъ никакого преступленія -- заставивъ это лицо украшать свою рѣчь риторическими цвѣтами, заимствованными у старика Джона Диккенса. Это краснорѣчіе нисколько не мѣшаетъ намъ любить достопочтеннаго мистера Микаубера. Его фантастическія надежды на блестящее будущее, его мечты о богатствѣ, посреди удручающей нищеты, его непоколебимая вѣра въ судьбу изображены такъ мастерски, что наша симпатія къ этой оригинальной личности не только не уменьшается, но ростетъ послѣ каждой новой его эксцентричности; и мы сами никогда не теряемъ надежды, что счастье, наконецъ, улыбнется этому добрѣйшему человѣку, который, не имѣя ни копѣйки въ карманѣ, весело продаетъ свои тюфякъ, для того чтобы накормить пріятеля.