Съ точки зрѣнія "техники", Давидъ Копперфильдъ едва ли не лучшій романъ Диккенса. Въ немъ также, какъ и въ другихъ его произведеніяхъ масса лицъ, но каждое изъ нихъ на своемъ мѣстѣ и не вредитъ дѣйствію. Отъ начала до конца замѣчается единство плана, и событія естественно подвигаются къ развязкѣ. Въ этомъ романѣ -- любимыми лицами самого Диккенса -- было семейство Пеготти. Они сдѣлались типами въ Англіи, какъ и большая часть диккенсовскихъ персонажей. Трудно найти болѣе счастливое олицетвореніе чистоты и доброты въ домашнемъ быту. Эти бѣдные рыбаки, съ грубоватыми внѣшними формами и вульгарной рѣчью -- достигаютъ иногда необычайной нравственной высоты. Критики часто относились съ высокомѣрнымъ пренебреженіемъ къ серьезнымъ мѣстамъ диккенсовскихъ произведеній, видя въ немъ только искуснаго каррикатуриста. Пускай они перечитаютъ послѣднюю сцену въ Давидѣ Копперфильдѣ, гдѣ трупъ обольстителя выброшенъ волнами на песокъ, посреди развалинъ того скромнаго домика, который онъ разрушилъ, къ ногамъ человѣка, сердце котораго онъ разбилъ, и пусть скажутъ по совѣсти, много-ли найдется такихъ великолѣпныхъ страницъ во всѣхъ европейскихъ литературахъ?
Давидъ Копперфильдъ былъ написанъ въ домѣ "Devonchire Terrace" между январемъ 1849 г. и октябремъ 1850 г. Продажа номера никогда не превышала 25,000 экз. Затѣмъ послѣдовалъ "Холодный Домъ". Диккенсъ началъ этотъ романъ въ своемъ новомъ домѣ (Tawistock house) и кончилъ его въ Булони, въ августѣ 1853 г. Первый выпускъ его появился въ мартѣ 1852 г., и нѣсколько дней спустя г-жа Диккенсъ, вѣрная своимъ привычкамъ, произвела на свѣтъ седьмого сына, которому дали имя его крестнаго отца, -- знаменитаго писателя и вѣрнаго друга Диккенса -- Эдварда Бульвера-Литтона. Здѣсь кстати будетъ замѣтить что дружескія отношенія между Диккенсомъ и авторомъ "Послѣдняго дня Помпеи" и "Евгенія Арама", установились съ давняго времени. Бульверъ, уже давно знаменитый, одинъ изъ первыхъ привѣтствовалъ съ энтузіазмомъ и безъ малѣйшей горечи появленіе на литературномъ поприщѣ своего молодого и блестящаго преемника. Ни одинъ писатель не былъ до такой степени чуждъ всякой зависти, какъ Бульверъ. Въ своихъ привязанностяхъ онъ былъ тѣмъ-же, какимъ онъ является въ своихъ произведеніяхъ -- гордымъ, великодушнымъ, рыцарски вѣрнымъ. Это подтверждаютъ всѣ его знавшіе. Его уваженіе къ данному слову было такъ велико, что о немъ можно было сказать то, что сказалъ Джонсонъ объ одномъ изъ своихъ современниковъ: "если бы онъ обѣщалъ другу жолудь, и если бы въ Англіи не оказалось уже ни одного,-- то онъ скорѣй отыскалъ бы дубъ въ Норвегіи, нежели измѣнилъ бы своему слову". Если прибавить къ этому, что къ этимъ качествамъ присоединялись въ немъ доброта и глубокая любовь къ страждущему человѣчеству, то никому не покажется удивительнымъ, что между нимъ и Диккенсомъ, несмотря на различіе возрастовъ, быстро установилась тѣсная дружба. Одно обстоятельство еще тѣснѣе связало ихъ. Оба они стали во главѣ дѣла, результаты котораго съ каждымъ днемъ оказываются все благотворнѣе. Общество артистовъ и литераторовъ (The Guild of art Litterature), основанное въ 1852 г. и однородное съ нашимъ литературнымъ фондомъ, обязано своимъ возникновеніемъ Бульверу-Литтону, и однимъ изъ первыхъ членовъ его, самымъ дѣятельнымъ и преданнымъ послѣ президента -- былъ Чарльзъ Диккенсъ.
"Холодному Дому" также, какъ и "Давиду Копперфильду", дана форма автобіографическая. Героиня Эсфирь также разсказываетъ сама о своихъ приключеніяхъ. Но какая разница между обоими этими разсказами. На сколько разсказъ Копперфильда наивенъ и полонъ свѣжести, на столько разсказъ Эсфири обличаетъ постоянное усиліе въ изобрѣтеніи и въ выборѣ выраженій. Конечно и въ "Холодномъ Домѣ" мы встрѣчаемъ и лица, и сцены, изображенныя съ свойственнымъ Диккенсу мастерствомъ, но сколько вмѣстѣ съ тѣмъ лишняго, искусственнаго. Объ этомъ романѣ можно сказать, что онъ отличается наименьшей глубиной замысла и наибольшимъ благоразуміемъ постройки между всѣми диккенсовскими романами. Этотъ недостатокъ и это достоинство обезпечивали ему большое количество читателей, потому что поверхностные люди любятъ легкое чтеніе, которое не заставляетъ задумываться. Ось, около которой вертится вся интрига -- судебный процессъ. Всѣ событія, маленькія и большія, забавныя и патетическія, всѣ страсти, всѣ страданія исходятъ изъ этого процесса или связаны съ нимъ. Слова, случайно произнесенныя, поступки постороннихъ лицъ, повидимому не имѣющихъ никакого отношенія къ самой драмѣ, все становится причиной важныхъ и неожиданныхъ инцидентовъ. Около главныхъ дѣйствующихъ лицъ толпятся, жужжатъ, исчезаютъ и появляются снова всякіе законники, стряпчіе, клерки, просители и просительницы, ростовщики, дающіе деньги подъ залогъ вещей, окружая своихъ жертвъ и толкая ихъ къ катастрофѣ. Это захватывающее изображеніе англійскаго судейскаго міра составляетъ, безспорно, лучшую сторону романа. Вѣрный своимъ убѣжденіямъ, Диккенсъ ратуетъ противъ одной изъ язвъ англійскаго общества,-- противъ судейскаго крючкотворства. "Процессъ Гридлея, говоритъ онъ въ предисловіи, не разнится ни въ чемъ существенномъ отъ одного извѣстнаго дѣла, преданнаго гласности лицомъ, которое, благодаря своей профессіи, имѣло возможность ознакомиться въ подробности съ этой чудовищной несправедливостью правосудія".
Въ то время какъ Диккенсъ писалъ свой "Холодный Домъ", до него дошла вѣсть о смерти блестящаго графа д'Орсэ, окончившаго свое существованіе въ Парижѣ 8 августа 1852 г. Людовикъ Наполеонъ, сдѣлавшись президентомъ республики, поспѣшилъ создать мѣсто для своего товарища, въ обществѣ котораго онъ проводилъ свои черные дни. Онъ сдѣлалъ его завѣдывающимъ изящными искусствами (surintendant des beaux arts). Леди Блессингтонъ, послѣдовавшая за д'Орсэ во Францію, умерла за два года передъ тѣмъ; и онъ поставилъ ей великолѣпный памятникъ, оставивъ себѣ мѣсто подлѣ нея. Диккенсъ очень сожалѣлъ о д'Орсэ. "Бѣдный, бѣдный д'Орсэ, писалъ онъ нѣсколько дней спустя. Друзья падаютъ вокругъ меня, какъ мертвые листья осенью около дуба. Страшная коса коситъ безъ устали, безъ пощады... Но будемъ тверды! Жизнь -- это дурной сонъ, пробужденіе отъ котораго -- смерть!"
Въ октябрѣ 1853 г. Диккенсъ оставилъ Булонь для того, чтобы снова проѣхаться по Италіи въ сопровожденіи двухъ друзей своихъ -- художника Августа Эгга и Вильки Коллинза, знаменитаго романиста, дебютировавшаго тогда на литературномъ поприщѣ. "Я видѣлъ вчера, пишетъ онъ изъ Генуи, мой дворецъ "Peschiere", гдѣ я написалъ "Колокола". Это, по прежнему, прелестное мѣсто, но его обратили въ "пансіонъ для дѣвицъ". Всѣ боги и богини замазаны и сады представляютъ однѣ развалины". Но вотъ очень любопытное письмо Диккенса изъ Венеціи; полагаемъ, что мысли, выраженныя здѣсь, найдутъ отголосокъ во многихъ.
"Путешествія имѣютъ то преимущество, что они придаютъ человѣку смѣлость думать по своему, ободряютъ его къ открытому заявленію, что онъ думаетъ самостоятельно, не соображаясь съ принятымъ мнѣніемъ только въ силу того, что оно принято. Это даже непостижимо, что умные люди не возмущаются чаще противъ невыносимой глупости и буржуазной плоскости ходячихъ мнѣній въ дѣлѣ искусства. Наивное удивленіе Эгга, при видѣ нѣкоторыхъ мнимыхъ шедевровъ -- по истинѣ комично. Въ Ватиканѣ мы видѣли тысячу лицъ, тѣснившихся около весьма ординарной статуи Аполлона и проходившихъ мимо прелестнѣйшихъ статуэтокъ, удивительныхъ бюстовъ, не взглянувъ на нихъ, потому что на нихъ не указывалось спеціально какъ на предметы поклоненія. Гидъ (этотъ vade mecum каждаго путешествующаго буржуа) говоритъ англичанину: "Подъ опасеніемъ погрѣшить противъ самыхъ элементарныхъ приличій, ты обязанъ восторгаться передъ такой-то вещью, въ которой нѣтъ ни воображенія, ни естественности, ни пропорціональности, и ровно ничего, но все равно -- восторгайся!.." И англичанинъ немедленно повинуется, и велитъ своему сыну повиноваться; а сынъ велитъ своему сыну и т. д. и вотъ какъ эта великая фальшь, условность мало по малу овладѣваетъ всѣмъ англійскимъ обществомъ!.."
Диккенсъ возвратился въ Лондонъ въ серединѣ декабря, а нѣсколькими днями позже, 27-го, онъ въ первый разъ читалъ публично свои произведенія въ Бирмингэмской городской ратушѣ. Сборъ съ этого чтенія предназначался въ пользу рабочихъ ассоціацій этого большого торговаго города. Энтузіазмъ былъ огромный. Сборъ достигъ 600 фунт. стерлинг. Рабочіе поднесли г-жѣ Диккенсъ серебряную филиграновую корзину съ цвѣтами; и писатель получилъ настоятельное приглашеніе почти изъ всѣхъ городовъ Англіи пріѣхать читать въ пользу ихъ рабочихъ, какъ онъ сдѣлалъ это для бирмингэмскихъ. Тогда Диккенса стала серьезно занимать мысль о платныхъ публичныхъ чтеніяхъ, которую впослѣдствіи, нѣсколькими годами позже, онъ осуществилъ съ такимъ успѣхомъ. А покамѣстъ, онъ согласился читать въ пользу своихъ старыхъ друзей-бѣдняковъ, въ шести англійскихъ и шотландскихъ, городахъ. Эта поѣздка была настоящимъ тріумфальнымъ шествіемъ.
Первымъ произведеніемъ, которое романистъ напечаталъ въ своемъ новомъ журналѣ "Household. Words", были "Тяжелыя Времена" (Hard Times). Появленіе его началось въ февралѣ 1854 г. Ни одна книга Диккенса не подвергалась такимъ нападкамъ, не возбуждала столько горячихъ споровъ, какъ эта. Она была-бы какъ нельзя болѣе "современна" и въ наши дни. Эта горькая сатира на "благо положительнаго, научнаго и практическаго воспитанія"; это краснорѣчивый протестъ противъ законовъ политической экономіи и статистики, благодаря которымъ, такъ называемые "филантропы" могутъ спокойно спать, говоря себѣ, что если рабочіе и бѣдные умираютъ отъ голода и лишеній, то это совершенно въ порядкѣ вещей, что какъ нельзя лучше доказывается "таблицами смертности" и "правилами спроса и предложенія". Это крикъ души, воображенія и сердца противъ тираніи факта и цифры. "Вы не можете, говоритъ авторъ "Тяжелыхъ Временъ", хорошо воспитать человѣка, если подавите въ немъ его естественныя влеченія. Вы не можете управлять людьми посредствомъ правилъ процентовъ, простого или сложнаго, и нелѣпо утверждать, что summum bonum жизни -- это покупать какъ можно дешевле и продавать какъ можно дороже. Наконецъ, вы несправедливы къ низшимъ классамъ общества, если каждый разъ, какъ вамъ приходится судить ихъ ошибки или проступки, вы упускаете изъ виду непосредственность ихъ натуры". Романъ былъ оконченъ въ Булони, около середины іюля. Онъ посвященъ Карлейлю.