Съ 1853 до 1857 г. Диккенсъ гораздо болѣе жилъ во Франціи, нежели въ Англіи. Ради морскихъ купаній онъ выбралъ себѣ постояннымъ мѣстомъ жительства въ лѣтнее время Булонь. Такимъ образомъ "Тяжелыя Времена", о которыхъ мы говорили, и "Крошка Дорритъ", о которой скажемъ ниже, были написаны имъ преимущественно во Франціи. Въ іюнѣ 1854 г. сосѣдомъ Диккенса въ теченіе нѣсколькихъ недѣль былъ Теккерей, нанявшій старый меланхолическій замокъ, расположенный по дорогѣ въ Парижъ. Но Теккерей любилъ жить на большую ногу, а хозяинъ его, какой-то баронъ, могъ предоставить въ его распоряженіе только шесть приборовъ и одинъ кофейникъ. Онъ скоро соскучился и уѣхалъ въ Спа, обойдя въ послѣдній разъ валъ и выкуривъ прощальную сигару въ обществѣ своего пріятеля. Въ концѣ сентября 1854 г. Диккенсъ возвратился въ Лондонъ. Лихорадочная дѣятельность его все развивалась по мѣрѣ того, какъ онъ подвигался къ старости. Казалось, онъ искалъ усталости. Не успѣлъ онъ возвратиться, какъ предпринялъ рядъ публичныхъ чтеній въ пользу разныхъ благотворительныхъ учрежденій въ Іоркширѣ, Ридингѣ, Шерборнѣ и Бредфордѣ. Возвратясь къ рождеству въ Тэвистокъ-Гузъ, онъ тотчасъ же принялся за устройство большого театральнаго представленія, назначеннаго на 1-е января, гдѣ участвовали, кромѣ самого Диккенса, Вильки Коллинза и веселаго редактора Понча -- Марка Лемана, все дѣти знаменитаго романиста.
Въ концѣ этого года (1855) Диккенсъ и Вильки Коллинзъ должны были отправиться въ Парижъ, съ тѣмъ, чтобы пробыть тамъ довольно долгое время, но въ февралѣ они предварительно съѣздили туда на нѣсколько дней. "Можете-ли вы.-- писалъ Диккенсъ за два дня до этого отъѣзда извѣстному актеру Ренье,-- отыскать намъ на недѣлю веселенькое, свѣтлое, просторное помѣщеніе, состоящее изъ гостиной и двухъ спаленъ? Я не обращаюсь въ отель "Brighton", потому что тамъ необходимо брать обѣдъ; а такъ какъ мы ѣдемъ въ Парижъ за тѣмъ, чтобы смотрѣть и видѣть, то мы каждый вечеръ намѣрены обѣдать въ разныхъ мѣстахъ. Однимъ словомъ мы хотимъ слоняться, погрузиться въ холостую жизнь, во всѣ празднества и удовольствія, словомъ, во всю парижскую чертовщину".
Въ корреспонденціи Диккенса мы почти ничего не находимъ объ этой холостой жизни обоихъ пріятелей; но это молчаніе съ лихвой вознаграждается обиліемъ подробностей, заключающихся Въ письмахъ его, помѣченныхъ: avenue des Champs Elysées, гдѣ романистъ прожилъ съ ноября 1855 г. до апрѣля 1856 г. Семейство провело это лѣто на морскихъ купаньяхъ въ Фолькстонѣ, и проведя нѣсколько дней въ Булони, гдѣ два младшихъ сына Диккенса находились въ училищѣ, направилось также въ Парижъ.
Между двумя пребываніями Диккенса въ Парижѣ протекло девять лѣтъ (1846--1855).
Теперь Парижъ уже не тотъ, какимъ видѣлъ его Диккенсъ въ 1846 г. Крымская война только что кончилась. Повсюду звучала военная музыка, служились благодарственные молебны, возвращались войска, привѣтствуемыя френетическими криками толпы, ослѣпленной побѣдами. Изъ открытыхъ оконъ кабачковъ неслись пьяныя пѣсни, и золото, звеня и блистая на солнцѣ, сыпалось на конторки. Но Чарльза Диккенса не ослѣпили яркія краски этой картины. Ему достаточно было взглянуть на нее, чтобы понять, что подъ этой блестящей внѣшностью таится страшная язва, разъѣдающая, подтачивающая парижское общество. Онъ замѣтилъ, что бѣшеная спекуляція овладѣла и знатными и толпой. Ослѣпленные нѣсколькими колоссальными и быстро нажитыми состояніями, маленькіе люди пускаются въ самыя рискованныя предпріятія, ставятъ на карту плоды своихъ долгихъ сбереженій, раззоряются и гибнутъ. Шумъ празднествъ, радостные крики выигравшихъ на биржѣ заглушаютъ плачъ и предсмертное хрипѣніе самоубійцъ. Съ каждымъ днемъ спекуляція все болѣе и болѣе распространяетъ власть свою, растетъ, становится чудовищемъ, грозящимъ все поглотить. Холодный, наблюдательный взглядъ Диккенса разсмотрѣлъ все это, и однажды, какъ мы увидимъ, на обѣдѣ у Жирардена, выказывавшаго самую наглую роскошь, одно вѣрное замѣчаніе его, полное британскаго здраваго смысла, словно окатило холодной водой все это общество биржевиковъ.
Прежде чѣмъ мы приведемъ выдержки изъ парижской корреспонденціи Диккенса, скажемъ нѣсколько словъ о немъ самомъ: авторъ Домби и Копперфильда и самъ ужъ не походилъ въ 1855 году на элегантнаго собесѣдника д'Орсе: на того молодого человѣка, безпечнаго, полнаго иллюзій и искренней веселости, дышащаго избыткомъ жизни и силы, котораго мы видѣли въ 1846 г. Успѣхъ поразительный, колоссальный, въ нѣсколько лѣтъ сдѣлавшій изъ него самаго популярнаго, самаго знаменитаго и любимаго писателя Англіи, не вознаградилъ эту болѣзненно-чувствительную натуру за неизбѣжную горечь дѣйствительной жизни.
Съ точки зрѣнія психологической характеръ Диккенса представляетъ большой интересъ для изученія. Это была безпокойная, тревожная натура и физически и нравственно, вѣчно мучившаяся, и въ особенности мучившая себя. Маленькіе семейные уколы, составляющіе удѣлъ каждаго великаго художника, становились въ его воображеніи настоящими ударами ножа. Неспособный переносить ихъ, онъ, два года спустя, внезапно и окончательно разстается съ женой своей. Эта нервность, которая впослѣдствіи превратится въ неврозъ, дѣлаетъ его несчастнымъ, печальнымъ, огорченнымъ,-- когда все ему улыбалось. Напрасно онъ старается, для того чтобы успокоить эти тревоги своего ума, утомить свое тѣло чрезмѣрной ходьбой, долгими прогулками; онъ находитъ дѣйствительное успокоеніе только за своимъ рабочимъ столомъ. Процессъ творчества на нѣсколько часовъ отгонялъ всѣ эти призраки, но какъ только онъ оставлялъ перо, они возвращались, осаждали его еще съ большимъ упорствомъ. Это необычайное состояніе его духа сквозитъ во всей его корреспонденціи. Мы знаемъ, что онъ шутитъ, что онъ всегда шутитъ, что онъ шутилъ наканунѣ смерти, но сколько горечи въ его шуткѣ. И горечь эта растетъ по мѣрѣ того, какъ онъ старится. Но вотъ подробность, заслуживающая вниманія и могущая польстить національной гордости французовъ: едва только онъ ступилъ на французскую почву, какъ вся его тоска исчезаетъ: письма его становятся письмами его молодости, веселыми, живыми, ироническими безъ задней мысли, остроумными безъ горечи. Этотъ контрастъ живо чувствуется при изученіи его волюминозной корреспонденціи, и читатель самъ убѣдится въ этомъ, прочитавъ его парижскія письма, приводимыя ниже. Вы ясно видите, что посреди французовъ онъ забываетъ свои огорченія, бросаетъ за бортъ свои воображаемыя тревоги и дѣйствительно наслаждается жизнью.
Во время этого пребыванія Диккенса въ Парижѣ (1855--56 г.) хорошее расположеніе духа поддерживалось въ немъ, независимо отъ окружавшей его веселой атмосферы -- бесѣдой самаго милаго, самаго веселаго и остроумнаго спутника, молодого человѣка, которому едва минуло 32 года, но имя котораго уже пользовалось огромной извѣстностью -- Вильки Коллинза, умѣвшаго побѣдить равнодушіе французовъ ко всему иностранному. Впродолженіе всей жизни Диккенса, Вильки Коллинзъ былъ постояннымъ сотрудникомъ обоихъ "Magazines", основанныхъ Диккенсомъ: "Household Words" и "All the year round". (Здѣсь кстати будетъ сдѣлать маленькую поправку. Въ литературѣ не разъ называли В. Коллинза зятемъ Диккенса. Это невѣрно. Одинъ изъ братьевъ В. Коллинза женился на одной изъ дочерей Диккенса, что не совсѣмъ одно и то же).
Наши путешественники, пріѣхавшіе въ Парижъ для того, чтобы смотрѣть и видѣть, какъ выразился Диккенсъ въ письмѣ къ артисту Ренье, были оба страстными поклонниками драматическаго искусства и проводили каждый вечеръ въ какомъ нибудь театрѣ. "Иногда, говоритъ В. Коллинзъ, мы присутствовали на представленіи какихъ нибудь изумительныхъ мелодрамъ, на бульварныхъ театрахъ. Терпѣливый по природѣ своей, я оставался до конца, но Диккенсъ, какъ только экспозиція немножко затягивалась, вертѣлся на своемъ креслѣ, волновался, и, наконецъ, взявъ шляпу, уходилъ, говоря мнѣ: "Это просто невыносимо. Я пойду ходить; вы послѣ разскажете мнѣ развязку".
Оба -- художники до конца ногтей, эти два англійскіе писателя жили преимущественно въ кругу артистовъ. Диккенсъ, хотя и былъ прежде въ числѣ друзей "молчаливаго принца", сдѣлавшагося императоромъ, не хотѣлъ ни за что представляться ко двору. Мысль, что ему могутъ прислать приглашеніе на вечеръ въ Тюльери или на раутъ къ принцессѣ Матильдѣ, принимавшей у себя многихъ писателей въ ту эпоху, приводила его въ трепетъ.