Этотъ бывшій щеголь, производившій фуроръ своими жилетами, для которыхъ онъ самъ сочинялъ рисунки, сдѣлался, приближаясь къ старости, непримиримымъ врагомъ свѣтскихъ условій. При одной мысли о томъ, что ему нужно будетъ подчиниться этикету, онъ выходилъ изъ себя. Онъ уже въ теченіи нѣсколькихъ лѣтъ носилъ спокойный широкій сюртукъ синяго цвѣта, не слишкомъ легкій, не слишкомъ тяжелый, и который, въ соединеніи съ его загорѣвшей въ путешествіяхъ бронзовой физіономіей, съ бородой, которую онъ носилъ теперь вѣеромъ, съ его энергическимъ, рѣшительнымъ видомъ и усвоенной себѣ привычкой -- нѣсколько покачиваться на ходу, -- дѣлалъ его похожимъ на отставного капитана англійскаго торговаго флота. Въ этомъ одѣяніи онъ бродилъ по Парижу, въ сопровожденіи своего молодого товарища Вильки Коллинза, казалось, смѣясь всему, но въ сущности наблюдая, и всегда ища матерьяловъ для своего будущаго произведенія. Это не мѣшало ему въ тоже время работать надъ двумя наиболѣе удачными своими произведеніями "Домби и сынъ" и "Крошка Дорритъ", которыя были написаны отчасти во время двукратнаго пребыванія его во Франціи.

Онъ избѣгалъ чуть не весь Парижъ, ища достаточно просторную меблированную квартиру, такъ какъ къ нему должны были впослѣдствіи пріѣхать дѣти его, въ сопровожденіи тетки Georgey, и наконецъ нашелъ въ Елисейскихъ поляхъ, подъ No 49 настоящій перлъ. Дѣйствительно, болѣе веселой квартиры онъ не могъ и желать. Противъ него, по ту сторону улицы, гдѣ стоялъ циркъ Франкони, царило вѣчное оживленіе, толпился весь элегантный Парижъ. Въ двухъ шагахъ отъ его подъѣзда, съ одной стороны, находился знаменитый "Зимній садъ", столь дорогой британскому воображенію, съ другой -- Всемірная выставка. Изъ оконъ его, которыя всѣ выходили на улицу, онъ видѣлъ постоянно шумную волну экипажей, амазонокъ, всадниковъ и пѣшеходовъ. По временамъ мимо него проносился, полулежа въ восьми-ресорной открытой коляскѣ, его старый пріятель, "молчаливый принцъ" съ своей молодой и красивой женой. Этой квартирой въ улицѣ Елисейскихъ Полей, гдѣ Диккенсъ прожилъ съ октября 1855 до января 1856 г., помѣчены всѣ письма, выдержки изъ которыхъ мы приводимъ ниже.

49. Улица Елисейскихъ Полей. Октябрь 1855.

Мы рѣшили съ Вильки Коллинзомъ, что, впродолженіи по крайней мѣрѣ недѣли, мы будемъ простыми англійскими туристами, зѣваками и фланёрами, а не всѣмъ извѣстными "неподражаемыми" писателями. Да, впродолженіи цѣлой недѣли, мы останемся глухи къ самымъ любезнымъ приглашеніямъ; мы будемъ обѣдать каждый день въ ресторанѣ и каждый вечеръ будемъ ходить въ театръ. Если насъ спросятъ о нашихъ именахъ, мы отвѣтимъ съ улыбкой, что мы оба "Смиты" изъ Шеффильда, мы даже заказали себѣ на этотъ случай и визитныя карточки.

Вчера мы начали эту разсѣянную жизнь съ того, что зашли въ первый попавшійся намъ на дорогѣ театръ. Случай намъ поблагопріятствовалъ. Театръ этотъ былъ "Амбигю", гдѣ шла возобновленная старинная мелодрама "Тридцать лѣтъ или жизнь игрока", съ Фредерикомъ Леметромъ. Это величайшій актеръ нашего вѣка, это геній! Игра его въ этой пьесѣ не допускаетъ никакого сравненія. Никогда бы я не подумалъ, чтобы человѣкъ могъ дойти до такой степени совершенства въ ужасномъ. Въ первыхъ актахъ онъ такъ хорошо загримированъ, у него такая легкая, развязная походка, что онъ кажется еще достаточно молодымъ; но въ двухъ послѣднихъ, когда онъ становится нищимъ, онъ дѣлаетъ изъ своей физіономіи, изъ своихъ рукъ и ногъ, изъ всего своего тѣла нѣчто до такой степени страшное, что невольный трепетъ овладѣваетъ зрителями. Когда онъ встрѣчаетъ на дворѣ гостинницы путешественника, котораго онъ долженъ зарѣзать, и когда онъ въ первый разъ видитъ у него деньги,-- изображеніе того, какъ преступная мысль вошла въ его голову, сверкнула въ его глазахъ, охватила все его существо -- столь же реально, какъ и ужасно. Путешественникъ, человѣкъ добродушный, предлагаетъ ему стаканъ вина. Ахъ, зачѣмъ вы не были тутъ, вы всѣ, мои соотечественники, думающіе, что у васъ есть великіе актеры, чтобы увидѣть, какъ видѣлъ я, смутное воспоминаніе о болѣе счастливыхъ дняхъ, отразившееся на его лицѣ! Это длится только одну минуту; онъ беретъ стаканъ изящно, деликатно, какъ человѣкъ хорошаго общества и идетъ чокнуться съ проѣзжимъ, потомъ, вдругъ останавливается въ своемъ движеніи и грубо залпомъ опорожниваетъ стаканъ, заливая свое горящее и шипящее какъ яма съ негашеной известью горло. Но все это ничто, въ сравненіи съ тѣмъ, что слѣдуетъ за убійствомъ, когда онъ возвращается къ себѣ съ корзиной, наполненной провизіей, съ карманомъ, набитымъ деньгами и съ окровавленной правой рукой. Его маленькая дочка видитъ кровь и спрашиваетъ, "не раненъ ли онъ". Повернувшись къ ребенку спиной, онъ разсматриваетъ одну за другой всѣ принадлежности своей одежды, чтобы удостовѣриться нѣтъ-ли на нихъ кровавыхъ пятенъ, и дѣлаетъ это такъ страшно, что васъ морозъ подираетъ по кожѣ. Есть одно, два, три слова въ пьесѣ, которыя онъ произноситъ такъ, какъ никогда никто ихъ не произноситъ. Первое -- это когда на вопросъ жены, откуда онъ взялъ деньги, онъ отвѣчаетъ: "Нашелъ!" и второе, когда его старый сообщникъ, погубившій его, обвиняетъ его въ убійствѣ путешественника... Имъ вдругъ овладѣваетъ бѣшенство, и онъ, схвативъ своего товарища за горло, восклицаетъ: "не я убилъ, нищета убила!" И потомъ, костюмъ его, голова и, главное,-- жесты... Этотъ сукъ, служащій ему вмѣсто палки, похожій чортъ знаетъ на что, которымъ онъ выдѣлываетъ разныя штуки, намекающія на преступленіе... Я могъ бы до завтра писать вамъ по поводу Фредерика Леметра. Этотъ вечеръ оставилъ въ умѣ моемъ впечатлѣніе неизгладимое. (Изъ письма къ Форстеру).

Елисейскія поля, 1855.

Увы! наше инкогнито быстро разоблачили. Мы должны были снять наши фальшивые носы, сжечь наши визитныя карточки, и вотъ я опять сдѣлался для всѣхъ неподражаемымъ Боцомъ. Я не подозрѣвалъ, что у меня здѣсь такая громкая репутація. Не успѣлъ я пріѣхать, какъ ежедневныя газеты овладѣли моей персоной, а иллюстрированные журналы воспроизвели мою физіономію; и вслѣдствіе этого я не могу войдти ни въ одну лавку безъ того, чтобы не быть тотчасъ-же узнаннымъ и принятымъ самымъ любезнымъ образомъ. Мой романъ Мартинъ Чоддльзвиттъ каждый день появляется въ фельетонахъ Монитера, и это дѣлаетъ имя мое болѣе популярнымъ. Продавецъ разныхъ рѣдкостей, у котораго я купилъ нѣсколько вещицъ, принесъ мнѣ ихъ самъ и, распаковывая свой товаръ, завелъ со мной рѣчь о моихъ сочиненіяхъ, которыя онъ знаетъ всѣ на перечетъ. "Ахъ, какъ мнѣ лестно, какъ я интересовался видѣть "г-на Диккенъ" (Dickin) знаменитаго писателя! Да, вы носите имя весьма уважаемое... Я читаю каждый день въ Монитерѣ одно изъ вашихъ произведеній... О! это великая вещь! и характеры въ ней такъ остроумно описаны... Это мадамъ Тажаръ, -- (Тэджерсъ) какая она забавная! Точь въ точь одна знакомая мнѣ дама въ Калэ!"... Признаться-ли вамъ? Я ощущалъ большую радость слыша эту наивную и навѣрное очень искреннюю похвалу маленькаго парижскаго буржуа. Но слава имѣетъ свои невыгоды и мнѣ суждено испытать ихъ всѣ. Такъ, напримѣръ, моя пріемная осаждается толпою посѣтителей совершенно мнѣ неизвѣстныхъ, которые всѣ "пылаютъ нетерпѣніемъ пожать руку знаменитому англійскому писателю". И это до такой степени, что когда я ухожу изъ дому, то не смѣю возвратиться, боясь встрѣтить на лѣстницѣ одного изъ этихъ докучныхъ людей, а когда я дома, то не смѣю выйдти изъ боязни отворить дверь кому нибудь изъ нихъ. И потому я сижу дома, скрываясь въ самомъ отдаленномъ углу своей квартиры и усердно работаю надъ Крошкой Дорритъ и надъ будущей рождественской сказкой. Мой человѣкъ, которому я преподалъ нѣсколько уроковъ въ искусствѣ необходимой лжи, безпрестанно приноситъ мнѣ карточки въ родѣ слѣдующихъ, которыя беру изъ груды на удачу. "Форгъ, литераторъ". "Бруссъ, членъ института", почти каждыя пять минутъ я получаю книги съ надписями подобными слѣдующимъ: "Жобо, въ знакъ уваженія знаменитому англійскому романисту Шарлю де Кинъ (Charles de Kean). И тогда я отвѣчаю письмами полными увѣреній въ глубокомъ уваженіи и совершенной преданности... Но никогда, никогда, я не видимъ для простого глаза. Поздно вечеромъ я скрываюсь и иду на бульвары, гдѣ нахожу Вильки Коллинза. Я забылъ упомянуть, что посреди всякаго хлама, который приноситъ мнѣ ежедневно почта, я получилъ серьезное предложеніе отъ лучшихъ издательскихъ фирмъ въ Парижѣ, желающихъ войдти со мной въ соглашеніе относительно переводовъ моихъ полныхъ сочиненій. Посмотримъ.

Ноябрь 1856.

Я долженъ признаться, что несмотря на всю мою дружбу съ превосходнымъ артистомъ Ренье, я питаю отвращеніе къ театру въ улицѣ Ришелье. Это обширная могила, какія мы встрѣчаемъ въ восточныхъ легендахъ, и куда приходятъ думать объ умершихъ друзьяхъ или о встрѣчающей препятствіе любви. Во всемъ этомъ учрежденіи царствуетъ какая-то классическая натянутость леденящая мозгъ. Здѣсь даже мой лучшій другъ Ренье -- кажется мнѣ невыносимымъ. Утомляешься въ концѣ концовъ, видя какъ господинъ, облеченный въ тогу, дѣйствуетъ впродолженіе узаконеннаго числа актовъ, повторяя одни и тѣ же жесты. Если онъ хочетъ о чемъ нибудь вспомнить, онъ ударяетъ себя нѣсколько разъ по лбу. Если ему нужно произнести какое нибудь эффектное словцо, онъ скандуетъ его. Онъ какъ будто ловитъ правой рукой одну за другою фразы, по мѣрѣ того, какъ онѣ вылетаютъ изъ устъ его, и громоздитъ ихъ въ видѣ пирамидъ себѣ на голову... А маленькія пьесы! Эти lever du rideau. Театръ представляетъ гостиную; диванъ на право, диванъ на лѣво, три маленькіе столика посрединѣ. На одномъ диванѣ сидитъ джентльмэнъ. Входитъ другой, держа шляпу въ рукѣ. Если вы постоянный посѣтитель театра, то будете знать въ точности въ какое время первый джентльмэнъ встанетъ съ одного изъ дивановъ, чтобы пересѣсть на другой, вы угадаете минута въ минуту, когда второй джентльмэнъ поставитъ свою шляпу, сначала на первый, потомъ на второй, и, наконецъ, на третій маленькій столикъ".

Ноябрь, 1855 г.