Вчера мы посѣтили международную выставку живописи... Увы! Горе моимъ несчастнымъ соотечественникамъ. Ничего не можетъ быть ничтожнѣй, пустѣй, безцвѣтнѣй картинъ англійской галлереи! Общее отсутствіе идей -- къ несчастью -- слишкомъ бросается въ глаза всюду. Упоминая только о лучшихъ -- возьмемъ, напримѣръ, хоть Мюльриди, изобразившаго двухъ стариковъ, -- слишкомъ молодыхъ,-- спорящихъ между собой о чемъ то -- и которыхъ раздѣляетъ столъ, черезъ-чуръ большой. Открываю каталогъ и читаю: "споръ о принципахъ доктора Уитсона". Признаюсь вамъ, что это нисколько не удовлетворяетъ меня, и даже зная о чемъ идетъ рѣчь -- я не нахожу въ положеніи этихъ двухъ добряковъ ничего, что бы заставляло меня подозрѣвать подобный сюжетъ.-- "Санко" Лесли неестественъ, натянуть, лишенъ граціи. Что же касается картины нашего друга Стэнни (Стэнфильдъ), -- то представьте себѣ точное воспроизведеніе хорошенькаго кабинета восковыхъ фигуръ. Въ сущности, чего недостаетъ этимъ картинамъ, недостаетъ тѣмъ -- кто писалъ ихъ. Это -- силы концепціи, священнаго огня и въ особенности идеи и способности видѣть въ образцахъ только способъ передавать идеи. Съ нѣкотораго времени наши англійскіе живописцы напускаютъ на себя какую-то убійственную "респектэбльность". Они сдѣлались рабами рутины, узкой, систематической, опредѣленной, характеризующей, на мои глаза, современное состояніе англійскаго общества. Какая разница между нашимъ отдѣломъ и французскимъ! Здѣсь тоже есть вещи плохія, очень плохія, но рядомъ съ ними сколько удивительнѣйшихъ произведеній! Сколько души! Какая смѣлость формы и концепціи! Сколько страсти, движенія, жизни! Я не пессимистъ и далекъ отъ предположенія, что наша національная слава клонится къ упадку; но я говорю и утверждаю, что любовь къ формѣ и къ условности -- злѣйшій врагъ англійскаго искусства, точно также какъ она злѣйшій врагъ нашей политики, и нашихъ соціальныхъ отношеній. Наши художники удивительные люди! Они вообразили себѣ, что только одни англійскіе манеры естественны; между тѣмъ какъ всякій знаетъ, что наши манеры, напротивъ, до такой степени исключительны, что насъ тотчасъ же узнаютъ во всемъ мірѣ. Еслибы имъ пришлось изобразить французскаго роялиста идущаго на гильотину, они написали бы добродушнѣйшаго буржуа изъ Клафама, столь же респектабльнаго, какъ старая дѣвица изъ Ричмондъ-Гилля, и что всего хуже, они были бы убѣждены, что на ихъ сторонѣ правда и естественность. (Письмо къ Форстеру, 30-го ноября).
Декабрь, 1855 г.
Я условился съ французскими издателями относительно перевода моихъ сочиненій. Я уступилъ имъ право на переводъ всѣхъ моихъ книгъ за 400 ф. стерл. (11,000 франковъ) которые будутъ мнѣ выплачиваться помѣсячно,-- по 40 фунтовъ стер. (1,000 франковъ) въ мѣсяцъ. Когда я говорю "всѣ мои книги", я разумѣю: всѣ мои романы. Сюда не входятъ ни Рождественскія сказки, ни Американскія замѣтки, ни Картины Италіи, ни Эскизы. Кромѣ того, я предоставляю имъ право переводить всѣ мои будущіе романы, уплачивая мнѣ по 40 ф. стер. за романъ. Въ понедѣльникъ я обѣдаю со всей ватагой моихъ переводчиковъ у Гашеттовъ (имя издателей съ которыми я заключилъ условіе). Мнѣ кажется, что это выгодная сдѣлка, которая окупитъ мою квартиру за нынѣшній годъ, и всѣ мои путевыя издержки. (Выдержка изъ письма къ Уильсу, писаннаго въ декабрѣ 1855 г.).
Положительно, война съ Россіей не такъ популярна, какъ утверждаютъ газеты, преданныя правительству. Я на дняхъ видѣлъ поразительный примѣръ этого. Я былъ въ театрѣ, когда пришла вѣсть о побѣдѣ французскихъ войскъ въ Крыму. Представленіе было прервано, и режиссеръ, по приказанію власти, выйдя на сцену, прочелъ телеграмму передъ суфлерской будкой. И что же? Ни одного браво, ни одного восклицанія въ оркестрѣ. Нѣсколько биржевиковъ вынули свои записныя книжечки и, что-то отмѣтивъ въ нихъ, быстро вышли. Вотъ и все.-- Даже клака молчала, вѣроятно говоря себѣ, что вѣдь, ей не платятъ за то, чтобы апплодировать военному факту. Крымская экспедиція была популярна; теперь эта популярность прошла. Войнѣ пора кончиться. То же равнодушіе на улицѣ. На бульварахъ я видѣлъ Сардинскаго короля, ѣхавшаго въ открытомъ экипажѣ вмѣстѣ съ императоромъ. Никто не обнажалъ головы; никто даже не обернулся, чтобы посмотрѣть. Ахъ! Какъ у парижанъ скоро изнашиваются и вещи и люди... Единственный властитель ихъ -- властитель, который никогда не утратитъ у нихъ своей популярности и которому они всегда останутся вѣрны -- это удовольствія!..
Декабрь, 1855 г.
Скрибъ сдѣлался моимъ особеннымъ другомъ, и я часто обѣдаю у него. Онъ обладатель прекраснаго отеля въ Парижѣ, загороднаго замка, блестящаго экипажа и пары великолѣпныхъ лошадей. "Все это, говоритъ онъ часто, я нажилъ своимъ перомъ, любезный Диккенсъ, потому что вначалѣ я былъ маленькимъ клеркомъ у нотаріуса". Я встрѣчалъ у него Обера, маленькаго, хорошенькаго старичка, очень свѣжаго, веселаго и живого, съ быстрыми движеніями. Онъ сказалъ мнѣ, что когда-то жилъ въ Stock-Noonton'ѣ (Stoke Newington) для того, чтобы научиться англійскому языку, но что теперь совсѣмъ позабылъ его. Онъ разсказывалъ, между прочимъ, что Луи Филиппъ пригласилъ его къ себѣ, чтобы представить англійской королевѣ, и что та, какъ только увидала его, воскликнула: не нужно никакихъ представленій, благодаря сочиненіямъ г. Обера -- мы съ нимъ старые знакомые".
Обѣдалъ также у этого добрѣйшаго Амедея Пишо, пригласившаго къ себѣ Ламартина, который очень желалъ возобновить со мною знакомство, потому что "Диккенсъ, говоритъ онъ часто, одинъ изъ большихъ друзей моего воображенія". Казалось онъ не постарѣлъ съ 1846 г. Это все то же блѣдное, спокойное лицо, съ легкимъ оттѣнкомъ грусти. Въ глубинѣ его, какъ бы дремлющихъ, глазъ блистаетъ какой-то страстный огонекъ, очень привлекающій къ нему женщинъ. Мы говорили о де-Фоэ и Ричардсонѣ. Онъ сдѣлалъ очень оригинальное и вѣрное замѣчаніе по поводу "Робинзона Крузое", а именно, что это "единственная книга всемірно-популярная", которая не заставляетъ ни смѣяться, ни плакать". Я нашелъ его искреннимъ, чуждымъ всякой аффектаціи, и онъ очень заинтересовалъ меня сообщенными имъ подробностями о жизни низшаго класса во Франціи. Онъ, повидимому, глубоко изучилъ, соціальный вопросъ. Потомъ онъ объявилъ, что рѣдко слышалъ иностранца, говорящаго съ такой легкостью по французски, какъ вашъ неподражаемый покорный слуга. При этихъ словахъ вашъ неподражаемый слуга стыдливо покраснѣлъ и почти непосредственно вслѣдъ затѣмъ подавился косточкой дичи, которая еще до сихъ поръ сидитъ въ его горлѣ. Впродолженіи десяти минутъ, онъ испытывалъ страшныя мученія, и каждую минуту ожидалъ, что онъ увѣковѣчитъ имя добрѣйшаго Пишо, испустивъ духъ за его гостепріимнымъ столомъ,-- подобно маленькому горбунчику въ волшебныхъ сказкахъ. На этомъ обѣдѣ присутствовалъ и Скрибъ съ женой, но они должны были оставить обѣдъ, когда подавали мороженое. Въ "Комической оперѣ" шла опера Обера съ текстомъ Скриба, на которую возлагали большія надежды. Очень любопытно было наблюдать Скриба въ этотъ вечеръ. Онъ -- авторъ болѣе четырехъ сотъ пьесъ, имѣвшихъ успѣхъ,-- становился по мѣрѣ того, какъ приближалось начало спектакля, все болѣе и болѣе нервнымъ, каждую минуту вынималъ изъ кармана часы, не ѣлъ, едва отвѣчалъ, крошилъ хлѣбъ и, наконецъ, вдругъ вскочилъ съ своего мѣста и, нырнувъ въ отворенную дверь, исчезъ. Тогда жена его очень спокойно встала, сдѣлала съ любезной улыбкой общій поклонъ и послѣдовала за нимъ. Г-жа Скрибъ удивительное созданіе. Ея старшему сыну, по крайней мѣрѣ, тридцать лѣтъ, а ей на видъ не болѣе тридцати пяти. Это очаровательная женщина, въ полномъ смыслѣ слова; граціозная, съ необычайно изящными движеніями: она встаетъ, садится, кланяется, смѣется, говоритъ -- какъ королева въ изгнаніи.
Декабрь, 1855 г.
Сегодня, въ полдень, было очень холодно, но небо было голубое и ясное, какъ въ Италіи. Въ Елисейскихъ Поляхъ было масса народу, экипажей, всадниковъ, амазонокъ, пѣшеходовъ. Вдругъ, когда я выходилъ, показались пѣхотные полки, возвращавшіеся со стрѣльбы: нѣсколько въ разсыпную, на французскій манеръ, что очень живописно и полно естественности. Отъ времени до времени, слышался барабанный бой, потомъ начинала играть музыка. О! эта безподобная военная музыка! она можетъ сдѣлать изъ самаго трусливаго человѣка, воина. Вотъ они передо мной. Барабанный бой, три большіе удара въ турецкій барабанъ и удвоенный шагъ -- раздаются въ гулкомъ воздухѣ этого зимняго дня. Я не могу выдержать; я электризованъ! Съ тростью на плечѣ и въ войлочной шляпѣ на бекрень, я устремляюсь впередъ, стараясь идти въ ногу съ колоссальнымъ тамбуръ-мажоромъ. Подлѣ меня, въ своей маленькой механической тележкѣ, несчастный калѣка дѣлаетъ руками необычайныя усилія, чтобы не отстать... Онъ точно адъютантъ мой... Позади насъ вся армія парижскихъ уличныхъ мальчишекъ слѣдуетъ съ громкими виватами... И еслибы эти знамена, осѣненныя золотыми орлами, вдругъ развернулись при солнечномъ блескѣ, мы бы радостно послѣдовали за ними на край свѣта защищать какое бы то ни было дѣло. Такъ дѣти инстинктивно слѣдуютъ за закрытымъ ящикомъ, гдѣ спрятанъ полишинель. Мы прошли такимъ образомъ до казармъ. Когда мы проходили черезъ Вандомскую площадь, мнѣ показалось, что съ высоты колоны "великій императоръ" улыбался... (Письмо къ Форстеру).
Декабрь, 1855 г.