Всѣмъ, кто меня знаетъ, извѣстно, что я человѣкъ искренній и любящій правду и, однако же, еслибы нижеслѣдующее описаніе попалось на глаза друга -- онъ, вѣроятно, обвинилъ бы меня въ преувеличеніи. Но ничуть не бывало; когда дѣло идетъ объ описаніи празднествъ у Эмиля де Жирардена -- о преувеличеніи не можетъ быть рѣчи. Описаніе будетъ всегда ниже дѣйствительности. Этотъ удивительный человѣкъ, истинный создатель французской прессы, которому нужно было только нѣсколько мѣсяцевъ, чтобы сдѣлаться силой въ Парижѣ, пригласилъ насъ обѣдать "en petit comité". Едва мы успѣли снять верхнее платье, какъ huissier повелъ насъ черезъ три огромныя гостиныя, освѣщенныя золотыми люстрами, въ которыхъ горѣло десять тысячъ свѣчей. Эта анфилада оканчивалась столовой, отличавшейся неимовѣрной роскошью. Въ концѣ ея находились двѣ громадныя двери съ матовыми стеклами, за которыми виднѣлась буфетная, наполненная блестящей посудой, и далѣе широкое красное пламя обширныхъ кухонь, гдѣ сновала цѣлая толпа поваренковъ въ бѣлыхъ курткахъ и токахъ. Амфитріонъ нашъ, предсѣдательствовавшій на этой церемоніи, сидя на верхнемъ концѣ стола, походилъ на какого-нибудь людоѣда волшебныхъ сказокъ. Онъ окидываетъ взглядомъ знатока -- длинный столъ, покрытый камчатной скатертью, отливающей серебромъ, подобно снѣгу на солнцѣ. Пораженные этимъ зрѣлищемъ гости, сначала хранятъ почтительное молчаніе. Вдругъ раздается ударъ "гонга", двери растворяются настежъ и банкетъ появляется. О небо! Это настоящій пиръ боговъ Олимпа! Одна подробность дастъ вамъ понятіе, что могло стоить подобное пиршество. Насъ было восемь человѣкъ за столомъ, и я разсчиталъ, что по теперешней цѣнѣ трюфелей, ихъ было на 125 франковъ на столѣ, множество графиновъ особенной формы, съ зафраппированнымъ, превосходнымъ шампанскимъ. Послѣ третьяго блюда, подали портвейнъ, за бутылку котораго на любой распродажѣ -- дали бы 50 франковъ. По окончаніи обѣда поставили на столъ корзины съ восточными цвѣтами и тогда подали мороженое и какія-то старинныя фляжки съ водкой, которыя сто лѣтъ лежали зарытыя въ землѣ. Потомъ явился кофе, вывезенный откуда-то, изъ глубины Азіи, братомъ одного изъ гостей, купившимъ его на вѣсъ калифорнійскаго золотого песку. Приглашенные возвратились въ гостиную и нашли тамъ на столикѣ пахитосы, украденныя въ гаремѣ султана, и свѣтлые, прохладительные напитки, распространявшіе ароматъ лимоновъ, привезенныхъ вчера изъ Алжира, смѣшанный съ ароматомъ апельсиновъ прибывшихъ сегодня изъ Лиссабона. Но собесѣдники разсѣялись, развалясь на глубокихъ диванахъ, обитыхъ темной матеріей, съ яркими цвѣтами. Вдругъ, приведенный въ движеніе неизвѣстно какимъ таинственнымъ механизмомъ, появился тяжелый столъ, весь покрытый массивной серебряной посудой какихъ-то странныхъ формъ. Изъ золотого кувшина подымались голубые клубы дыма, наполнявшіе благоуханіями комнату. Это ароматъ китайскаго чая, подареннаго журналисту мандариномъ съ тремя или четырьмя шариками.
И впродолженіе всего пиршества, хозяинъ не переставалъ повторять: "этотъ маленькій обѣдъ дается лишь для того чтобы познакомиться съ г. Диккенсомъ. Онъ нейдетъ въ счетъ... это только такъ"... И теперь когда я вспоминаю о немъ -- я замѣчаю, что позабылъ половину подробностей. Такъ, я ничего не сказалъ о пломъ-пуддингѣ, самомъ огромномъ пломъ-пудингѣ, какой мнѣ англичанину изъ Англіи -- приходилось когда-либо видѣть,-- пломъ-пуддингѣ, подъ какимъ-то божественнымъ соусомъ, приправленнымъ тончайшей лестью, направленной по моему адресу, и названіе котораго въ меню, сопровождалось слѣдующей надписью: "Въ честь знаменитаго англійскаго писателя". Наконецъ, этотъ знаменитый человѣкъ, ошеломленный, нѣмой, шатающійся, добрался до двери послѣдней гостиной, въ сопровожденіи хозяина, который, пожимая ему руку въ послѣдній разъ, сказалъ:
"Сегодняшній обѣдъ, милый другъ, такъ себѣ... онъ нейдетъ въ счетъ, это былъ чисто семейный обѣдъ. Надо пообѣдать настоящимъ образомъ, что послѣдуетъ вскорѣ. До свиданія... До обѣда!"
Конецъ декабря 1855 г.
Перемиріе подписано. Большіе столы, покрытые зеленымъ сукномъ, вокругъ которыхъ садятся разсуждать дѣлатели протоколовъ, замѣняютъ поля битвъ, но вмѣсто штыковъ начинаютъ дѣйствовать перья. Первыя войска возвращаются. Сегодня ночью, всѣ кварталы Парижа, даже неизвѣстныя улицы, даже глухіе переулки, даже самыя странныя мѣста этого необыкновеннаго города были блистательно иллюминованы. Можно было подумать, что это Генуя и Венеція слившіяся вмѣстѣ и раздѣленныя пополамъ римскимъ "Корсо", въ карнавальное время. Французская нація умѣетъ отлично чествовать свою геройскую армію.
3 января 1856 г.
Второй обѣдъ у Жирардена еще великолѣпнѣе, еще наглѣе въ своей роскоши, нежели первый. Но я не буду его описывать, потому, что вся эта показная роскошь печалитъ меня, печалитъ помимо воли. Я думаю объ этихъ богатствахъ, такъ быстро нажитыхъ -- и вижу, какъ во снѣ, проходящихъ мимо меня съ поникшими головами, наивныхъ бѣдняковъ, у которыхъ это золото было отнято, съ соблюденіемъ всѣхъ формъ, предписываемыхъ закономъ. Была толпа биржевиковъ. Изъ артистовъ -- Ренье, Сандо, и новый директоръ Théâtre Franèais. Мнѣ показали, между приглашенными, маленькаго человѣчка -- предметъ всеобщаго удивленія,-- который восемь лѣтъ тому назадъ, чистилъ на улицѣ сапоги прохожимъ. Онъ теперь страшно богатъ,-- можетъ быть самый богатый человѣкъ въ Парижѣ. Разумѣется онъ обязанъ этимъ богатствомъ не труду, не дарованіямъ своимъ, не уму, а просто капризу судьбы,-- благосклонности чудовищнаго божества, царствующаго въ этомъ дворцѣ несправедливости, называемомъ Биржей. При самомъ простомъ замѣчаніи съ моей стороны,-- что этому господину понадобится, можетъ быть, менѣе восьми лѣтъ, на то, чтобы опять возвратиться къ сапожной щеткѣ,-- всѣ насупились, даже самъ Жирарденъ -- и только маленькая группа артистовъ и литераторовъ оставалась безстрастной. Для меня очевидно, что всѣ эти господа столь блестящіе, столь великодушные, столь богатые, обязаны своимъ состояніемъ лишь биржевой игрѣ. Впрочемъ, стоитъ только остановиться на минуту около четырехъ часовъ вечера передъ перистилемъ биржи -- чтобы увидѣть ужасное, поразительное зрѣлище. Мужчины и женщины, старики и молодые, въ блузахъ, въ сюртукахъ, бѣгутъ толкаясь, сбивая другъ друга съ ногъ; всѣ рычатъ, ругаются, багровые, съ блуждающимъ взглядомъ, обезображенные жестокой страстью къ игрѣ. Видя, какъ они толпятся въ дверяхъ, -- спрашиваешь себя съ ужасомъ, какія таинства должны совершаться въ этомъ зловѣщемъ зданіи, походящемъ на храмъ? Каждый день я слышу разсказы о дворникахъ, о разныхъ маленькихъ людяхъ, пустившихъ себѣ пулю въ лобъ или бросившихся въ Сену, "по причинѣ проигрыша на биржѣ". Я не развертываю ни одной газеты, безъ того, чтобы не встрѣтить въ ней, хоть одинъ подобный фактъ. Правда, нельзя не прибавить, что Парижъ никогда не былъ такимъ блестящимъ. Передъ моими окнами каждый день катается безконечная волна чистокровныхъ лошадей, колясокъ съ красивыми бархатными подушками, запряженныхъ вороными съ серебряной упряжью; и прохожіе, всегда съ веселымъ видомъ присутствующіе при этомъ блестящемъ дефилированіи, говорятъ снисходительно улыбаясь: "Что вы хотите? Это биржевые счастливцы". (Письма къ Марку Леману и Форстеру).
6 января 1856 г.
Я спрашиваю себя, гдѣ это берутъ столько денегъ на подарки всѣмъ, въ новый годъ. Вотъ ужъ цѣлую недѣлю, какъ парижскіе магазины, буквально берутся приступомъ. По обѣимъ сторонамъ бульваровъ, на всемъ протяженіи отъ Мадлены до Бастиліи построены ряды деревянныхъ лавочекъ -- иногда двойные. Тамъ продаютъ, разыгрываютъ, выигрываютъ и проигрываютъ всевозможные предметы, какіе только можно себѣ представить: изящные башмачки и грубые "сабо", хрустальныя вазы, кролики бьющіе въ барабанъ, живность машущая крыльями. Я видѣлъ тоже съ дюжину утокъ, сидящихъ на крошечныхъ кегляхъ. Когда шаръ катился, кегли тряслись, и бѣдныя птицы смотрѣли съ отчаяніемъ; если одна изъ нихъ потерявъ равновѣсіе, валилась съ своего трона, народъ хохоталъ. За 4 су, въ этихъ лавчонкахъ можно накупить столько драгоцѣнностей, сколько ихъ находится на англійской королевской коронѣ.
...Большой отрядъ Зуавовъ, вернувшійся изъ Крыма, отдыхалъ сегодня съ полчаса въ Елисейскихъ Поляхъ, подъ моими окнами. Это очень замѣчательное войско, дикое, опасное, живописное. Зуавъ носитъ на своей головѣ нѣчто въ родѣ фески краснаго цвѣта, съ галунами, греческую куртку, широкіе, красные панталоны съ желтыми лампасами, и высокими бѣлыми штиблетами, доходящими до колѣнъ. Зуавъ всегда носитъ бороду и огромные усы. Ружье носитъ дуломъ къ землѣ, прикладомъ кверху, и вѣчно куритъ. Когда онъ смѣется, то откидывается назадъ, словно собираясь сдѣлать опасный прыжокъ. Этотъ отрядъ пришелъ съ Марсова поля, гдѣ императоръ раздавалъ имъ крымскую медаль. Съ ними была черная собачка, полковая собачка. Когда они дефилировали, собачка шла рядомъ съ знаменщикомъ, котораго она никогда не покидаетъ; шла гордо, поднявъ голову, а видъ ея свидѣтельствовалъ о глубокомъ ея убѣжденіи, что и она тоже получила, награду. Я не знаю, повѣсили ли ей на шею медаль (она этого заслуживала, потому что сдѣлала всю кампанію); но, несомнѣнно, что она отдавала себѣ полный отчетъ въ отличіи, которое было оказано ея полку. Ничего нельзя себѣ представить комичнѣе ея вида, самодовольнаго, и вмѣстѣ скромнаго, и также той торжественности, съ которой она смотрѣла на публику; маленькая собачка, но доблестное сердце!.. (Выдержка изъ письма къ Уильсу).