Февраль 1856 г.
"Третьяго дня вернулся изъ Лондона и обѣдалъ у своего друга, артиста Ренье, гдѣ встрѣтилъ Легуве, поэта-драматурга. Его распря съ Рашелью сдѣлала его въ одинъ день знаменитѣе, нежели его поэзія въ десять лѣтъ. Великая артистка, давъ ему слово играть въ его пьесѣ "Медея", предназначенную ей роль -- вдругъ отказалась. Вотъ капризъ, который ей дорого обойдется. Судъ приговорилъ ее къ уплатѣ весьма крупной суммы, за каждый день промедленія. Но это не все. Пытаются противупоставить ей соперницу,-- играющую у итальянцевъ по итальянски, Ристори. Хотя я очень усталъ, послѣ своего путешествія, но старикъ Мекриди, возвратившійся со мной, потащилъ меня въ театръ силой. Скажу вамъ, что это плохо... ужасно плохо! Я видѣлъ все это въ гораздо лучшемъ исполненіи, съ гораздо меньшей утрировкой сорокъ девять разъ изъ пятидесяти на маленькихъ театрахъ въ Италіи. Но, разумѣется, это не мѣшаетъ газетамъ приходить въ экстазъ; всѣ наперерывъ прославляютъ геніальность актрисы, толкуютъ о неподдѣльномъ восторгѣ и безчисленномъ множествѣ букетовъ. Дѣло въ томъ, что вчера дѣйствительно бросали массу букетовъ, совсѣмъ не кстати, въ моменты самые неподходящіе, посреди патетическихъ тирадъ. Это было очень смѣшно. Въ особенности, былъ тутъ одинъ злосчастный актеръ, игравшій роль царя Креона, которому приходилось безпрестанно защищать рукой свою физіономію отъ этой душистой картечи, угрожавшей попасть въ нее, въ самый разгаръ его монолога. Скрибъ, принимающій однако-же сторону Ристори не могъ воздержаться, чтобъ не разсказать намъ маленькаго анекдота, по поводу "внезапныхъ взрывовъ энтузіазма и безчисленныхъ букетовъ" и проч. и проч. (см. выше). Когда онъ послѣ перваго акта пошелъ за кулисы привѣтствовать актеровъ, онъ встрѣтилъ двухъ театральныхъ служителей, которые несли обратно въ зало всѣ букеты, брошенные на сцену во время перваго акта. Эти цвѣты должны были, такимъ образомъ, служить и впродолженіе четырехъ слѣдующихъ актовъ. Вотъ что можно-бы было назвать "энтузіазмъ и экономія".
Мартъ 1856 г.
Вотъ ужъ скоро два мѣсяца, какъ я хожу по три раза въ недѣлю на сеансы въ мастерскую Ари Шефера, пишущаго мой портретъ. Портретъ мой подвигается, но сходство уменьшается.
Это удивительная работа, полная жизни и смѣлости, но, по моему, это не я. Можетъ быть я ошибаюсь. Посмотрю, что скажутъ мои друзья въ Лондонѣ, гдѣ портретъ будетъ выставленъ. Братъ Шефера работаетъ подлѣ него и тоже пишетъ мой портретъ. Это не такъ хорошо, но гораздо болѣе похоже. Ари Шеферъ, премилый человѣкъ, котораго я очень люблю. Онъ познакомилъ меня съ Маззини, великимъ венеціанскимъ изгнанникомъ. Онъ живетъ здѣсь уроками. Ученость его изумительна. Онъ уже два мѣсяца даетъ уроки моимъ дѣтямъ. Маззини обладаетъ всѣми качествами, дѣлающими героевъ. У него нѣтъ никакого честолюбія, но онъ горитъ желаніемъ отдать свою жизнь за спасеніе родины. Когда онъ говоритъ о Венеціи, крупныя слезы наполняютъ его глаза; и трогательно видѣть, какъ эти слезы катятся по его львиному лицу. Онъ очень простъ, почти наивенъ; кротокъ и терпѣливъ съ дѣтьми. Онъ живетъ вмѣстѣ съ дочерью, очень красивой, бѣлокурой венеціанкой. (Письмо къ Уильсу).
.... Герцогиня жившая противъ меня, по ту сторону улицы, зарѣзана своимъ кучеромъ. Слѣдствіе разоблачило очень странныя подробности. Герцогиня эта жила въ большомъ отелѣ, съ герметически закрытыми окнами и проводила жизнь въ темнотѣ. Въ маленькой наружной конуркѣ жилъ кучеръ-убійца. У него былъ цѣлый рядъ предшественниковъ, ни одинъ не могъ ужиться. Когда они требовали у нея свое жалованье, она бросалась на нихъ, вооруженная длиннымъ ножемъ, вѣроятно съ цѣлью "разсчитать" ихъ окончательно. Кучеру рѣшительно нечего было дѣлать. Старая коляска цѣлые годы стояла безъ употребленія. Была на конюшнѣ несчастная пара лошадей, которыхъ никогда не проѣзжали, герцогиня запретила. Она бродила въ жалкомъ садишкѣ, находившемся между отелемъ и конуркой кучера, и гдѣ росли только сорныя травы, крапива и чужеядныя растенія. Вокругъ дома, разумѣется, собралось множество народу, когда явилась судебная власть. Вдругъ какой-то господинъ, хорошо одѣтый, протискался сквозь толпу зрителей. Это былъ герцогъ, жившій давно уже врозь съ женой. Онъ позвонилъ у рѣшетки. Коммисаръ отворилъ.
-- Такъ стало быть это справедливо, что герцогиня не существуетъ болѣе?
-- Увы! слишкомъ справедливо, ваша свѣтлость!
-- А! тѣмъ лучше, вздохнувъ, произнесъ герцогъ. И онъ спокойно удаляется, къ величайшему удовольствію собранія.
Вотъ уже пятое убійство, совершенное въ кварталѣ Елисейскихъ Полей, съ тѣхъ поръ, какъ я тамъ живу... Georgey увѣряетъ, что для нашей безопасности намъ надо оставить Парижъ. Укладываютъ чемоданы и мы уѣзжаемъ черезъ нѣсколько дней.