Диккенсъ дѣйствительно выѣхалъ изъ Парижа нѣсколько дней спустя послѣ того, какъ было написано это письмо.
VII.
Пріобрѣтеніе Гэдшильскаго дома.-- "Крошка Дорритъ".-- Семейныя отношенія.-- Публичныя чтенія.-- журналъ.-- "Повѣсть о двухъ городахъ".-- Домашняя жизнь.-- Животныя Диккенса.-- Свадьба дочери.-- Смерть Тэккерея.-- Желѣзнодорожная катастрофа.-- "Нашъ общій другъ".-- Болѣзнь.-- Сборы въ Америку.-- Отъѣздъ.
Въ 1856 году осуществилась любимая мечта Диккенса, не покидавшая его всю жизнь. Ему удалось, наконецъ, пріобрѣсть Gad's Hill Place, который такъ восхищалъ его, когда онъ былъ еще совсѣмъ маленькимъ, и къ которому онъ чувствовалъ какое-то странное, непреодолимое влеченіе: Gad's Hill Place былъ назначенъ въ продажу въ концѣ 1856 года. "Сегодня, 14 марта, я уплатилъ за Гэдшильскій домъ 1790 фунт. стерл. и, обратясь къ Уильсу (это была правая рука Диккенса по изданію журнала The Hausehold Words), сказалъ ему: не удивительно-ли это! Посмотрите день: пятница. Вотъ уже нѣсколько разъ какъ я собирался уплатить, но меня удерживала то та, то другая причина. Надо-же было, чтобъ я уплатилъ именно въ пятницу". Диккенсъ замѣтилъ, что всѣ важныя и счастливыя событія его жизни случались въ пятницу, такъ что мало по малу семейство его стало называть пятницу "днемъ счастья Диккенса". И въ умѣ великаго романиста навсегда внѣдрилась суевѣрная примѣта относительно этого дня.
Первый выпускъ "Крошки Дорритъ" появился на Рождествѣ 1855 г., а послѣдній въ апрѣлѣ 1857 г.
Вначалѣ у Диккенса была мысль сдѣлать средоточіемъ всей интриги романа дѣйствующее лицо, которое, будучи единственной причиной несчастій, постигающихъ всѣхъ, кто къ нему приближается, постоянно сваливаетъ отвѣтственность за нихъ на Провидѣніе, и при всякомъ новомъ бѣдствіи, навлеченномъ имъ самимъ, восклицаетъ: "Что дѣлать! По крайней мѣрѣ мы можемъ сказать, что никто въ этомъ не виноватъ!" Первоначально романъ долженъ былъ называться: "Никто не виноватъ", но, написавъ первыя четыре главы, Диккенсъ, недовольный своей работой, измѣнилъ намѣреніе и началъ все съизнова. На этотъ разъ романъ былъ озаглавленъ именемъ героини, родной сестры Флоренсы и Нелли -- по нѣжности, преданности и самоотреченію, а также по той, нѣсколько болѣзненной прелести, которая сообщаетъ нѣкоторымъ женскимъ образамъ Диккенса кроткій меланхолическій оттѣнокъ. Читатели уже знаютъ, откуда вышли всѣ эти удивительныя, патетическія описанія мрачной долговой тюрьмы и ея обитателей. Они, конечно, замѣтили въ старикѣ Дорритѣ, "старѣйшинѣ заключенныхъ", и въ его братѣ Фредерикѣ нѣкоторыя черты, напоминающія отца и дядю Диккенса; но и здѣсь, также какъ въ Давидѣ Копперфильдѣ, авторъ не заслуживаетъ упрека въ томъ, что онъ осмѣялъ своихъ. Дорритъ походитъ на Джона Диккенса лишь нѣкоторыми внѣшними странностями. Его чудовищный эгоизмъ, прикрытый сантиментальностью, его тщеславіе, его нравственная слабость, все это черты, подмѣченныя авторомъ у многихъ лицъ, которыхъ приходилось ему наблюдать, и сконцентрированныя въ одномъ типѣ. Нѣсколько дней спустя послѣ появленія перваго выпуска, Диккенсъ писалъ изъ Парижа: "Крошка Дорритъ забила даже Холодный Домъ. Въ четыре дня продано тридцать пять тысячъ экземпляровъ!" Онъ еще находился въ Парижѣ, когда появилась знаменитая сатира на англійскую правительственную администрацію, выставленную имъ въ этомъ романѣ подъ названіемъ: "Министерство разглагольствованій" (Circonlocution Office). За сатирой на администрацію послѣдовали: сатира на общество и политику, и это удивительное изображеніе "Мердля", колоссальнаго дѣльца, сводящаго съ ума весь Лондонъ, и сохраняющаго посреди своихъ неслыханныхъ тріумфовъ напускную застѣнчивость, печальную и безпокойную физіономію человѣка, терзаемаго угрызеніями совѣсти,-- и который, раззоривъ тысячи семействъ съ помощью обмана, лицемѣрія, лжи, наконецъ, разрѣзываетъ себѣ жилы въ ваннѣ. Изображая эту мрачную фигуру промышленника-грабителя, Диккенсъ писалъ съ натуры; онъ драматизировалъ дѣло объ одномъ громадномъ банкротствѣ, надѣлавшемъ въ ту эпоху большаго шума и извѣстномъ подъ названіемъ "Дѣло Садлера". И на мрачномъ фонѣ всѣхъ этихъ раздирающихъ сердце ужасныхъ картинъ выдѣляется кроткій образъ Эмми Дорритъ, ангела тюрьмы и ангела хранителя своего отца, понявшаго ее, къ несчастью слишкомъ поздно. Мы не знаемъ, въ области вымысла, типа болѣе чистаго, болѣе трогательнаго и наивнаго, нежели эта крошка Дорритъ, блѣдная, дѣятельная, молчаливая и озаряющая мрачное убѣжище кроткимъ божественнымъ свѣтомъ любви...
Послѣднія страницы Крошки Дорритъ были написаны въ Gad's Hill Place. Хлопоты по переселенію въ новое жилище, разнообразныя занятія, сопряженныя съ редактированіемъ журнала, наконецъ, участіе въ благотворительныхъ обществахъ, гдѣ онъ предсѣдательствовалъ и которыхъ онъ былъ душой, наполнили почти весь этотъ годъ. Онъ отдыхалъ отъ всѣхъ этихъ трудовъ въ веселыхъ литературныхъ и артистическихъ собраніяхъ, оживляемыхъ его остроуміемъ, его юморомъ. Но уже нѣсколько лѣтъ друзья его замѣчали на его лицѣ и въ его разговорахъ какую-то печаль, какой-то горькій саркастическій оттѣнокъ, тотъ самый, что появился впервые въ его произведеніяхъ, вмѣстѣ съ романомъ "Тяжелыя Времена" и который съ тѣхъ поръ все усиливался вплоть до самой смерти великаго писателя. Источникъ этой глубокой перемѣны, не имѣвшей никакихъ видимыхъ причинъ, заключался, безъ сомнѣнія, въ томъ, что Диккенсъ, достигшій зрѣлаго возраста, пресыщенный славой, не находилъ болѣе въ своемъ домашнемъ быту того счастья, которое было такъ необходимо его любящей, нѣжной натурѣ. Г-жа Диккенсъ была отличная мать семейства, вѣрная, добрая, преданная жена, но и только. Обладавшая ровнымъ характеромъ, ни веселымъ, ни грустнымъ, исполненная здраваго смысла, хотя и склонная нѣсколько къ мотовству, почти раболѣпствовавшая передъ свѣтскими условіями, она не только не могла понять этого избытка веселости, этой потребности излиться, этого негодованія противъ лицемѣрія общества, этой подвижности, этой жажды перемѣнъ и приключеній, лежавшихъ въ основѣ характера геніальнаго писателя, но даже порицала ихъ. Мало по малу, невѣдомо для нея самой, она пришла къ тому, что стала безпрерывно язвить и оскорблять его разными разсужденіями и замѣчаніями, значенія которыхъ она не понимала. Диккенсъ молчалъ, страдалъ про себя, но эти повторявшіяся оскорбленія приводили къ тревожнымъ кризисамъ, порождали въ немъ жажду движенія, дѣятельность, сдѣлавшую изъ него какого-то вѣчнаго жида, странствовавшаго то по Англіи, то по европейскому континенту. Съ эпохи Давида Копперфильда его интимная корреспонденція постоянно свидѣтельствуетъ объ этомъ состояніи духа, объ этой нервозности. Понятно, что онъ чувствуетъ потребность "встряхнуть себя", забыть дѣйствительность посреди утомленія физическаго и умственнаго.
"Къ чему совѣтовать мнѣ, говоритъ онъ, обуздывать свою дѣятельность? Ужъ поздно. Я только и чувствую облегченіе въ дѣятельности; отнынѣ я не способенъ къ отдыху. Я знаю, что если я замкнусь въ семейномъ кругу, я скоро заржавлю, буду разбитъ, погибну! Лучше умереть стоя, съ оружіемъ въ рукахъ. Такимъ-ли я былъ рожденъ? Кто знаетъ. Но житейскія условія сдѣлали меня тѣмъ, что я есть. Семейная жизнь дала мнѣ нѣсколько радостей за множество огорченій... Къ чему послужили-бы жалобы? Я принимаю... но борюсь за сохраненіе силы, данной мнѣ Богомъ..."
Иногда онъ возмущается и готовъ бѣжать...
"Я уѣду, пишетъ онъ изъ Булоня въ 1856 г. Я убѣгу изъ этого узкаго круга, гдѣ, по мнѣнію свѣта, живетъ счастье. Я удалюсь въ какую-нибудь недоступную мѣстность въ Швейцаріи, въ область вѣчныхъ снѣговъ. Я поселюсь въ какомъ-нибудь монастырѣ, затерянномъ посреди ледниковъ, и напишу тамъ свою послѣднюю книгу, всѣ дѣйствующія лица которой будутъ жить и вращаться гдѣ нибудь на высотѣ трехъ тысячъ метровъ, надъ этимъ скопищемъ буржуа и буржуазокъ, которое скромно называютъ "свѣтомъ".