Всѣ эти эксцессы, это недовольство собой и своими, эта непрестанная потребность вырваться изъ семейнаго круга -- дѣлали жизнь между мужемъ и женой тягостной, нестерпимой. Диккенсъ понялъ, что лучше удалиться, покамѣстъ вражда и озлобленіе не смѣнили уваженія и покорности. Слѣдующее письмо, писанное не задолго до развязки, къ которой привела эта натянутость отношеній, объяснятъ читателю причины, побудившія Диккенса принять подобное рѣшеніе.
"Я долженъ, другъ мой, признаться тебѣ, наконецъ, въ томъ, что такъ давно гнететъ меня. Моя бѣдная Катерина и я -- мы уже болѣе не чувствуемъ себя создаными другъ для друга; и -- увы, нѣтъ болѣе никакихъ средствъ поправить дѣло. Не только она дѣлаетъ жизнь мою несчастной и горестной, но и я тоже -- причиняю ей несчастья и огорченія. Она совершенно такая, какою ты ее знаешь. Она любезна, покорна, но мы ужасно мало подходимъ другъ къ другу для существующей между нами связи. Видитъ Богъ, что она была бы въ тысячу разъ счастливѣе, если бы вышла за другого человѣка, и для обоихъ насъ было бы лучше, еслибъ мы избѣжали того, что было нашей судьбой -- сердце мое часто сжимается, когда я подумаю, что встрѣча со мной была для нея большимъ несчастьемъ. Я знаю, что еслибъ я завтра занемогъ, то она бы ходила за мной и была бы ко мнѣ добра, и я былъ бы счастливъ и благодаренъ ей, но какъ бы я только поправился -- между нами началась бы опять та же рознь. Она совершенно неспособна когда либо понять меня. Ея темпераментъ не можетъ ладить съ моимъ. Я не говорю, что не права она. Я знаю, что и съ моей стороны было много ошибокъ. Я знаю, что у меня характеръ неровный, капризный, нервный; но теперь уже ничто не можетъ измѣнить моей природы -- кромѣ конца, измѣняющаго все..."
Послѣ многихъ колебаній, тяжелыхъ семейныхъ сценъ, безполезныхъ примиреній -- произошелъ, наконецъ, разрывъ. Диккенсъ и жена его разошлись полюбовно, въ маѣ 1858 г. Г-жа Диккенсъ продолжала жить въ Лондонѣ съ своимъ старшимъ сыномъ. Другія дѣти послѣдовали за отцомъ, въ его новое помѣстье, также какъ и миссъ Джорджина Гонартъ. Неизмѣнный другъ, простая, преданная до самоотверженія, равнодушная къ клеветѣ, она замѣнила дѣтямъ мать и закрыла глаза ихъ отцу. Она еще жива. Она всегда будетъ жить въ благодарной памяти почитателей Диккенса.
Начиная съ 1858 г., Диккенсомъ овладѣваетъ лихорадочная дѣятельность. Ему недостаточно одного творческаго труда, ему нужны волненія публичной жизни, шумъ большого зала, апплодисменты толпы, тріумфальное шествіе по Англіи, по старому континенту, по Америкѣ. Время, которое онъ не отдаетъ своимъ романамъ, своимъ путешествіямъ, своимъ публичнымъ чтеніямъ -- онъ посвящаетъ переустройству своего новаго помѣстья, наружный видъ котораго онъ въ нѣсколько лѣтъ радикально измѣняетъ. Въ Гэдшилѣ Диккенсъ прожилъ вторую половину своей жизни, и въ самый день смерти написалъ послѣднюю страницу своего неоконченнаго романа "Эдвинъ Друдъ"; а потому бѣглое описаніе этого уголка, можетъ быть, будетъ не лишено интереса для читателей.
По ту сторону большой дороги, противъ дома, находилась маленькая плантанція съ двумя великолѣпными кедрами, составлявшая часть имѣнія. Диккенсъ съ позволенія мѣстныхъ властей соединилъ эту плантацію съ своимъ жилищемъ, посредствомъ подземнаго хода, и поставилъ въ ней швейцарскій шалэ, присланный ему изъ Парижа другомъ его, актеромъ Флечтеромъ. Шалэ этотъ прибылъ въ 94-хъ кускахъ, точно какая-нибудь игра и сдѣлался въ лѣтнее время рабочимъ кабинетомъ писателя. "Я помѣстилъ въ немъ пять большихъ зеркалъ, писалъ онъ къ одному изъ своихъ пріятелей въ Америку; они отражаютъ въ себѣ листву, трепещущую надъ окнами, обширныя поля волнующейся ржи и рѣку, покрытую бѣлыми парусами..."
Зять его Вильки Колинзъ, даровитый писатель, братъ знаменитаго романиста, трогательно описалъ пустое кресло и письменный столъ, стоявшіе безъ употребленія со смерти Диккенса.
"Все здѣсь въ томъ же положеніи, какъ будто онъ только что вышелъ; противъ него и вокругъ него -- разставлено было всегда множество разныхъ предметовъ, на которыхъ отдыхалъ его глазъ въ промежутки между работой; и когда какой-нибудь изъ нихъ стоялъ не на мѣстѣ, онъ тотчасъ же замѣчалъ это. На письменномъ столѣ стоятъ двѣ бронзовыя группы французской фабрикаціи; это его любимыя. Одна изображаетъ поединокъ на смерть между двумя лягушками; другая -- странствующаго продавца собакъ, какіе встрѣчаются на парижскихъ мостахъ и набережныхъ, съ множествомъ маленькихъ собаченокъ подъ мышками, въ карманахъ, всюду -- куда только можно ихъ сунуть. Вотъ длинный листъ изъ позолоченной мѣди, на концѣ котораго сидитъ зайчикъ на заднихъ лапкахъ. Вотъ огромный ножъ для разрѣзыванія книгъ, который онъ имѣлъ привычку вертѣть между пальцами во время своихъ публичныхъ чтеній, а вотъ маленькая зеленая чашка, съ вьющейся вокругъ нея гирляндой, куда каждое утро ставился свѣжій букетъ, потому что онъ всегда любилъ, чтобы на его рабочемъ столѣ были цвѣты; вотъ, наконецъ передвижной календарь, который онъ никогда не забывалъ направить. Онъ даже направилъ его наканунѣ смерти, и съ тѣхъ поръ его не трогали. Онъ показываетъ печальную дату: четвергъ, 8-го іюня 1870 г."
Какъ мы уже сказали, въ 1858 г. Диккенсъ началъ свои публичныя чтенія. Онъ дебютировалъ въ S-t Martins Hall 29-го апрѣля; потомъ онъ далъ въ теченіи этого года рядъ представленій (47) въ Англіи, Шотландіи и Ирландіи. Нѣсколько выдержекъ изъ его корреспонденціи во время его пребыванія въ Дублинѣ и Бельфастѣ дадутъ достаточное понятіе объ успѣхѣ, который онъ имѣлъ въ своей новой профессіи, и объ энтузіазмѣ, который онъ возбуждалъ всюду, гдѣ появлялся.
"Вы съ трудомъ можете себѣ представить послѣднюю ночную сцену въ Дублинѣ. По пути изъ моего отеля въ Ротонду меня чуть не смяла огромная толпа людей, не доставшихъ себѣ мѣста. Когда я пришелъ, народъ разбилъ контроль, и за скамейку въ проходѣ предлагали 125 франковъ. Половина эстрады была разрушена и сотни зрителей толпились на развалинахъ. У молодыхъ ирландскихъ дѣвушекъ еще больше энтузіазма, нежели у американскихъ; повѣрите-ли, что онѣ покупаютъ очень дорого у моего камердинера цвѣтокъ, который я ношу въ петлицѣ. Въ прошлый вечеръ, читая смерть маленькаго Домби, я оборвалъ въ разсѣянности герань, которая была приколота къ моему фраку, и тотчасъ же полсотни молодыхъ дѣвушекъ бросились на эстраду и чуть не дрались между собой изъ-за этихъ листочковъ.
Бельфастъ. Вчера вечеромъ, когда я читалъ маленькаго Домби, я замѣтилъ одного господина, выказывавшаго глубокое огорченіе. Онъ горько плакалъ, закрывъ лицо руками и потомъ, облокотясь на спинку кресла, стоявшаго впереди его, принялся громко рыдать. Онъ не былъ въ траурѣ, но я предполагаю, что онъ потерялъ сына... Я былъ вчера глубоко взволнованъ. Незнакомая дама подошла ко мнѣ на улицѣ и сказала: "Г. Диккенсъ! Позвольте мнѣ коснуться руки, наполнившей домъ мой многочисленными друзьями".