"Я роздалъ безчисленное множество циркуляровъ, призывая вниманіе каждаго на достоинства нашего заведенія. Никто, однако-же, къ намъ не приходилъ никогда, никто не предлагалъ никому придти, и никогда не дѣлалось у насъ никакихъ приготовленій, чтобъ принять кого нибудь; но за то у насъ безпрестанно происходили сцены съ мясникомъ и булочникомъ. Мы часто обходились безъ обѣда и однажды отецъ мой былъ взятъ и отвезенъ въ долговую тюрьму Marshalsea". Всѣмъ, кто читалъ Копперфильда и Крошку Дорритъ, извѣстны малѣйшіе уголки этой мрачной тюрьмы, когда-то позорившей Лондонъ, и о которой, благодаря перу великаго юмориста, теперь осталось только воспоминаніе. Всѣ эти эпизоды, рисующіе жизнь заключенныхъ, ихъ страданія, или нравственное паденіе -- все это реальныя сцены, пережитыя ребенкомъ и запечатлѣвшіяся въ его памяти.
Между тѣмъ, въ пустынномъ домѣ Gower-Street, гдѣ мать осталась одна съ дѣтьми, которыхъ ей нечѣмъ было кормить, борьба съ нищетой становилась съ каждымъ днёмъ все труднѣе. Всѣ предметы, составлявшіе это маленькое хозяйство, перешли въ руки скупщиковъ и ростовщиковъ. Дошло дѣло и до сокровищъ бѣднаго Чарльза -- до его книгъ, и онъ самъ отнесъ ихъ съ надорваннымъ сердцемъ, къ пьяному букинисту. Наконецъ, въ комнатахъ осталась одна кровать. Мать проводила всѣ дни въ слезахъ, между тѣмъ какъ дѣти окружавшія ее, дрожали отъ холода и просили ѣсть. Но все это было для бѣднаго Диккенса только прологомъ къ еще болѣе мрачной драмѣ.
По смерти великаго писателя, въ бумагахъ его нашли рукопись, заключавшую въ себѣ мемуары, начатые имъ еще до того времени, какъ задуманъ былъ Давидъ Копперфильдъ. Извлекаемъ изъ этой неоконченной автобіографіи, нѣсколько страницъ, гдѣ Диккенсъ рисуетъ свое дѣтство и юность.
"Въ это время существовала вакса, фабриковавшаяся нѣкіимъ Робертомъ Уарреномъ, и которая извѣстна была всему міру. У этого Роберта Уаррена былъ свой магазинъ въ улицѣ Страндъ, No 30. Но другой Уарренъ, Іонафанъ, двоюродный братъ перваго, утверждавшій, что настоящимъ изобрѣтателемъ драгоцѣнной ваксы былъ онъ, и что его родственникъ воръ, открылъ въ видахъ конкуренціи, магазинъ совершенно рядомъ съ No 30. Въ своихъ объявленіяхъ онъ слѣдующимъ образомъ поддѣлалъ свой адресъ: Warren's Blacking, 30 Hungerfordstairs Strand, 30". Но не смотря на эту коммерческую хитрость, предпріятіе не удалось и Іонафанъ рѣшился продать свое заведеніе. Онъ нашелъ покупщика въ г. Джорджѣ Лемертѣ, тестѣ моего кузена и бывшаго чатамскаго товарища, Джемса Лемерта. Богу угодно было, къ моему несчастью, чтобъ онъ сдѣлалъ управляющимъ своей фабрикой Джемса; а этотъ, зная наши денежныя дѣла и желая быть намъ полезнымъ, предложилъ мнѣ поступить туда работникомъ, на шесть или на семъ шиллинговъ въ недѣлю. Мнѣ помнится, что для начала положено было шесть, а потомъ семь. Какъ-бы ни было, мой отецъ и моя мать приняли предложеніе съ безграничной радостью, и въ слѣдующій-же понедѣльникъ, я уже направлялся къ фабрикѣ, чтобъ начать свою жизнь рабочаго.
Признаюсь, я никогда не могъ понять, какъ это меня выбросили на мостовую въ такомъ нѣжномъ возрастѣ. Я никогда не могъ понять этого недостатка состраданія со стороны окружавшихъ меня. Ни одного родственника, ни одного знакомаго не нашлось на столько великодушнаго, чтобъ дать тѣ жалкіе гроши, на которые я могъ-бы поступить въ благотворительную школу. Никто пальцемъ не пошевелилъ, чтобъ вытащить изъ грязи ребенка, одареннаго способностями, живого, полнаго энтузіазма, нѣжнаго, впечатлительнаго... Никто! Мой отецъ и моя мать казались столь-же довольными, какъ еслибы сынъ ихъ, послѣ блистательно выдержаннаго экзамена, былъ въ 20 лѣтъ принятъ въ Кембриджскій университетъ.
Фабрика помѣщалась въ старомъ, потрескавшемся домѣ, выходившемъ на Темзу и совершенно заполоненномъ крысами. Между тѣмъ какъ я пишу эти строки, передо мной встаетъ это странное жилище. Я вижу комнаты съ мрачными стѣнами, лѣстницы источенныя червями, по которымъ бѣгаютъ огромныя сѣрыя крысы, издавая рѣзкій пискъ, и сырой погребъ, и пыль, и плѣсень выступающую повсюду. Контора и касса помѣщались въ комнатѣ перваго этажа, окна которой открывались на рѣку. Въ одномъ изъ угловъ этой комнаты помѣстили меня; работа моя состояла въ томъ, что я долженъ былъ покрывать банки съ ваксой, сначала бумагой, пропитанной масломъ, потомъ голубой бумагой, потомъ обвязывать эту покрышку тесемкой и обрѣзывать ея концы. Одѣвъ извѣстное количество этихъ банокъ, я наклеивалъ на нихъ ярлыки. Двое или трое дѣтей дѣлали то же самое внизу, въ погребѣ, и получали то же самое жалованье. Въ день моего поступленія, одного изъ нихъ призвали наверхъ, чтобъ посвятить меня въ тайны работы. У него былъ изодранный фартукъ и бумажный колпакъ на головѣ. Онъ назывался Бобъ Феджинъ (Fagin). Я позволилъ себѣ воспользоваться, долгое время спустя -- его именемъ въ Оливерѣ Твистѣ. Вскорѣ замѣтили, что банки съ ваксой, ножницы, бумага и маленькій, хилый работникъ производили странное впечатлѣніе въ конторѣ, куда отъ времени, до времени заходили кліенты. И потому меня перевели въ погребъ, гдѣ я сдѣлался сосѣдомъ и товарищемъ Боба, и еще другого мальчика Павла Грина. Бобъ былъ сирота и жилъ у своего зятя, водоноса. Отецъ Грина былъ пожарный въ Дрюриленскомъ театрѣ, и его маленькая сестра также какъ и самъ онъ участвовала въ фееріяхъ на сценѣ того же театра, изображая маленькихъ духовъ. Ничто не въ состояніи выразить той душевной агоніи, которую я ощущалъ въ подобной средѣ. Сравнивая своихъ новыхъ товарищей, съ товарищами моего дѣтства, я чувствовалъ, что во мнѣ умираетъ надежда, которую я прежде лелѣялъ, сдѣлаться когда-нибудь образованнымъ и порядочнымъ человѣкомъ. Я такъ глубоко сохранилъ въ своемъ сердцѣ воспоминаніе о своей заброшенности и своемъ безсиліи, все существо мое было такъ проникнуто сознаніемъ унизительныхъ несправедливостей, которыхъ я. былъ жертвой въ эту эпоху, что даже теперь этотъ ненавистный призракъ моего постыднаго дѣтства продолжаетъ посѣщать меня и повергать меня въ дрожь... Я забываю, что я знаменитъ, счастливъ, любимъ, что у меня есть милая жена и милыя дѣти... Я забываю... и въ мрачныхъ мечтаніяхъ переношусь съ сокрушеніемъ, къ первымъ днямъ моей жизни...
Мать моя, мои братья и сестры, продолжали обитать въ опустѣломъ домѣ въ Gower-Street-North. Это былъ для меня далекій путь, и потому я привыкъ брать съ собой свой обѣдъ или покупать его въ сосѣдней лавкѣ. Онъ обыкновенно состоялъ изъ сосиски и двухкопѣечнаго хлѣба, иногда изъ куска сыру и стакана пива, торопливо проглоченнаго въ жалкомъ трактирѣ, имѣвшемъ на вывѣскѣ лебедя. Я помню, какъ я однажды съ своимъ кускомъ хлѣба подъ мышкой храбро вошелъ въ одинъ изъ большихъ ресторановъ. Я усѣлся за столъ, и заказалъ себѣ мясное блюдо, чтобы съѣсть его съ своимъ хлѣбомъ. Я не знаю что могъ подумать гарсонъ, при видѣ этого страннаго явленія. Я еще вижу его, смотрящаго на меня своими круглыми, удивленными глазами, и уходящаго за своими товарищами, которыхъ онъ вызывалъ -- одного за другимъ, чтобъ пристально разглядывать меня. Я предложилъ ему на водку,-- но къ чести его долженъ сообщить здѣсь -- что онъ отказался принять".
Въ рукописи Диккенса есть пробѣлъ. Тамъ ничего не сказано о томъ, что мать и дѣти, лишенныя всякихъ средствъ къ жизни и всякаго кредита, вынуждены были наконецъ послѣдовать за Джономъ Диккенсомъ въ долговую тюрьму. Затѣмъ онъ продолжаетъ: "Ключъ отъ квартиры былъ возвращенъ хозяину, который очень былъ радъ увидѣть его снова, а я (маленькій Каннъ, съ той разницей, что я никому никогда не дѣлалъ ничего дурного), былъ помѣщенъ квартирантомъ -- къ старой, бѣдной дамѣ, знакомой съ моимъ семействомъ, и жившей въ Little College-Strekt, которая брала къ себѣ дѣтей на пансіонъ. Она уже промышляла этимъ въ Брайтонѣ, и послужила мнѣ -- не подозрѣвая этого, оригиналомъ для портрета мистриссъ Пипчинъ, въ Домби и сынъ.
Ей поручены были въ то время еще маленькій мальчикъ и маленькая дѣвочка, чьи то побочныя дѣти, за которыхъ платили очень неаккуратно. Кромѣ того, находился у ней мальчикъ -- сынъ вдовы. Оба мальчика и я -- мы спали въ одной комнатѣ. Я покупалъ себѣ самъ свой завтракъ, состоявшій изъ маленькаго хлѣба и молока, а другой хлѣбецъ и четверть фунта сыра я пряталъ въ ящикъ стола, спеціально предназначенный для меня. Это служило мнѣ ужиномъ, когда я возвращался домой. Естественнно, что этотъ расходъ, дѣлалъ порядочную брешь въ моемъ жалованьи; но мнѣ не откуда было ждать ничего болѣе, въ теченіе всей недѣли. Я полагаю, что отецъ мой платилъ за мою квартиру, но кромѣ этого, я не получалъ ни отъ кого никакой поддержки -- отъ понедѣльника до субботы. Никакой! Ни улыбки, ни совѣта, ни ободренія... ничего, ничего! Призываю Бога въ свидѣтели.
Мы съ Фанни проводили воскресенье въ тюрьмѣ. Я заходилъ за ней въ ея академію, (она въ тотъ годъ, когда отца Диккенса посадили въ долговую тюрьму, поступила ученицей въ королевскую академію музыки) и ночью отводилъ ее назадъ.