Я былъ такой маленькій, такой еще ребенокъ, у меня было такъ мало предусмотрительности (вспомните, что мнѣ едва минуло 11 лѣтъ), что когда я утромъ отправлялся на фабрику, то глядя на пирожки, выставленные въ окнахъ кондитерскихъ, не могъ противостоять искушенію, и часто оставлялъ тамъ деньги, которыя долженъ бы былъ сохранить на обѣдъ. Я обходился тогда безъ него... или покупалъ маленькій хлѣбецъ и кусочекъ пуддинга. Намъ давали полчаса на полдникъ, и когда я бывалъ богатъ, то входилъ въ маленькое кафе и проглатывалъ чашку кофе, съѣдая при этомъ кусокъ хлѣба съ масломъ. Когда же карманы мои были пусты, я расхаживалъ по Ковентгарденскому рынку, созерцая ананасы. Есть тамъ кафе, куда я ходилъ часто и которое всегда буду помнить. Надъ входной дверью, на большомъ овальномъ матовомъ стеклѣ, выдѣлялась надпись: Coffee-Room. И теперь еще, если обѣдая въ ресторанѣ, я съ своего мѣста увижу надъ входомъ эти два слова на выворотъ "mooR-eeffoC", дрожь пробѣгаетъ по моему тѣлу. Я утверждаю, что во всемъ предъидущемъ я ничего не преувеличилъ, даже ненамѣренно. Если какая-нибудь сострадательная душа давала мнѣ шиллингъ, я издерживалъ его на утоленіе голода. Я часто бродилъ но улицамъ, полумертвый отъ голода, и утверждаю передъ Богомъ, что безъ его милосердія, я могъ бы сдѣлаться, благодаря своей заброшенности -- маленькимъ воромъ и маленькимъ нищимъ. Но ему угодно было вложить въ это хилое тѣло полуголоднаго ребенка искру своего божества, возвышавшую меня и дававшую мнѣ силу страдать втайнѣ. Страданій моихъ никто не могъ знать до этого дня. И однако-жъ они превосходили своей интенсивностью все, что можетъ предположить человѣческое воображеніе. Но какъ бы то ни было,-- въ этотъ тяжелый періодъ я всегда держалъ голову высоко и всегда исполнялъ свое дѣло; я скоро понялъ, что, для того чтобы избѣжать презрѣнія своихъ товарищей, я долженъ быть такимъ же хорошимъ рабочимъ, какъ и они. Я очень наловчился въ своемъ ремеслѣ -- наряжать банки съ ваксой.
Хотя я былъ друженъ съ моими товарищами, но своимъ поведеніемъ и манерами такъ отличался отъ нихъ, что это заставляло ихъ держаться отъ меня нѣсколько въ сторонѣ. Они и фабричные рабочіе въ своихъ разговорахъ всегда называли меня "молодымъ джентльменомъ". Однажды Гринъ возсталъ было противъ этого, но Бобъ сейчасъ же осадилъ его. Я не надѣялся больше на освобожденіе, и покорился своей участи, но однакоже не примиряясь съ ней. Я всегда былъ очень несчастливъ, но всего болѣе огорчало меня то, что я былъ разлученъ съ моими родными,-- съ отцомъ и сестрами. Въ одинъ воскресный вечеръ я такъ патетически, и съ такими слезами защищалъ свое дѣло, что все, что было въ моемъ отцѣ добраго, возмутилось, и онъ началъ думать, что судьба, которую мнѣ устроили -- дѣйствительно не вполнѣ соотвѣтствовала справедливости. Я еще въ первый разъ жаловался ему, и можетъ быть, въ моей жалобѣ выражалось болѣе скорби, нежели я воображалъ. Мнѣ наняли мансарду, въ домѣ судебнаго пристава, жившаго въ Lart-Street'ѣ, прославленную впослѣдствіи присутствіемъ въ ней студента Боба Соуэра, веселаго друга знаменитаго Пиквика. Мое маленькое окошко, выходило на старый живописный дворъ, осѣненный большимъ деревомъ, и когда я входилъ въ свое новое жилище, мнѣ казалось, что это былъ рай...
Главное преимущество этого небеснаго жилища состояло въ томъ, что оно меня возвращало въ мой семейный кругъ. Съ этой минуты я завтракалъ дома. (Домъ -- это была увы! тюрьма). Мать моя устроила тамъ отведенное имъ помѣщеніе съ нѣкоторымъ комфортомъ. Пенсія моего отца не могла быть удерживаема, и онъ аккуратно получалъ ее, что давало семьѣ возможность пользоваться матеріальнымъ довольствомъ, котораго она не имѣла, находясь на свободѣ. Родители мои сохранили свою служанку, сироту, вышедшую изъ дома призрѣнія нищихъ въ Чатамѣ. Она отличалась деликатностью и сердечностью, которыя я пытался обрисовать, изображая "Маркизу" въ "Лавкѣ древностей". Она также жила въ мансардѣ, по близости, и мы часто встрѣчались съ ней по утрамъ, на мосту, ожидая, когда отворятся ворота тюрьмы. Я забавлялся тогда, разсказывая ей страшныя и чудесныя исторіи о Лондонской башнѣ, которая возвышалась передъ нами, мрачная и окутанная туманами Темзы и подъ конецъ самъ начиналъ вѣрить изобрѣтеннымъ мною разсказамъ. Иногда, послѣ своего рабочаго дня, я ужиналъ вечеромъ, въ тюрьмѣ, и возвращался въ свою комнату часовъ въ девять. Хозяинъ мой, былъ толстый господинъ, съ отличнымъ сердцемъ; у него была старуха-жена; онъ былъ хромой, и имѣлъ сына, тоже хромого. Они были очень добры и внимательны ко мнѣ, ухаживали за мной когда я былъ боленъ. Всѣ они умерли теперь, но я пытался оживить ихъ, подъ именемъ семейства Garland, въ одномъ изъ моихъ романовъ, озаглавленномъ "Лавка древностей".
Въ раннемъ дѣтствѣ, я былъ подверженъ нервнымъ припадкамъ. Однажды на фабрикѣ со мной вдругъ случился подобный припадокъ. Я чувствовалъ такія страшныя боли, что меня положили на солому въ томъ углу, гдѣ я работалъ, для того, чтобы я могъ кататься по полу. Бобъ, наполняя горячей водой бутылки изъ-подъ ваксы прикладывалъ мнѣ ихъ непрерывно къ боку. Наконецъ, къ вечеру мнѣ стало лучше. Бобъ, который былъ гораздо больше и старше меня хотѣлъ непремѣнно меня проводить. Мнѣ стыдно было признаться, что я живу въ тюрьмѣ, и послѣ тщетныхъ попытокъ отдѣлаться отъ него, я пожалъ ему руку и позвонилъ у дверей одного дома, стоявшаго близъ Соутверкскаго моста,-- какъ будто я жилъ тамъ.
Несмотря на всѣ свои старанія, отецъ мой не могъ избѣжать суда; и надо было подчиниться всѣмъ тяжелымъ формальностямъ, соблюденіе которыхъ только и даетъ возможность пользоваться постановленіями касающимися несостоятельныхъ должниковъ. Въ силу-то этихъ постановленій, несостоятельный должникъ и его семейство не могутъ имѣть вещей или личной собственности, общая стоимость которыхъ превышала бы 20 ф. с. (500 франковъ). И потому, необходимо было, согласно обычаю, чтобы оффиціальный экспертъ видѣлъ одежду, которую я носилъ. Я пошелъ къ нему однажды послѣ полудня; онъ жилъ позади обелиска. Я помню, что онъ вышелъ ко мнѣ изъ-за стола; ротъ его былъ полонъ, и отъ него сильно пахло пивомъ. Онъ потрепалъ меня по щекѣ и сказалъ: "Ну, хорошо, хорошо. Достаточно"! Конечно, едвали бы нашелся такой жестокій кредиторъ, который лишилъ бы меня моей бѣлой войлочной шляпы, моей плохенькой жакетки и моихъ панталонъ изъ бумажнаго бархата; но у меня были въ жилетномъ карманѣ старые, серебряные часы, подаренные мнѣ моей бабушкой до поступленія моего на фабрику, и я ужасно боялся, чтобы у меня ихъ не отобрали; а потому я вернулся въ болѣе веселомъ настроеніи, чѣмъ ушелъ.
Наконецъ, когда всякая надежда на освобожденіе казалась потерянной, мой отецъ вдругъ получилъ наслѣдство отъ одного дальняго родственника, и семейство мое покинуло эту тюрьму, которая съ тѣхъ поръ безпрестанно являлась передо мной, которую я вижу и теперь, какъ въ дни моего дѣтства, и всѣхъ обитателей которой я могъ бы сейчасъ нарисовать, -- если бы только умѣлъ рисовать хоть немножко -- не сдѣлавъ ни одной ошибки въ подробностяхъ ихъ лицъ и одежды...
Всего страннѣе то, что какъ ни малъ я тогда былъ, но я понималъ все, что было комическаго и патетическаго въ сценахъ, при которыхъ я ежедневно присутствовалъ также хорошо, какъ понялъ бы это теперь.
Покинувъ долговую тюрьму, мой, отецъ и моя мать наняли маленькій домикъ въ Сомерстоунѣ, но о томъ, чтобы извлечь меня изъ того печальнаго положенія, въ которомъ я находился, не было и помину. Около этого времени я присутствовалъ при раздачѣ наградъ въ королевской академіи музыки, для того, чтобы видѣть, какъ увѣнчаютъ Фанни, также получившую награду. При этомъ зрѣлищѣ слезы хлынули у меня изъ глазъ. Никогда я живѣе не чувствовалъ своего несправедливаго уничиженія. Ложась спать въ этотъ вечеръ, я молилъ Бога съ горячей, наивной вѣрой ребенка избавить меня отъ этого уничиженія, отъ этой полной заброшенности. Моя молитва была наконецъ услышала.
Насталъ день, когда мой отецъ и мой патронъ (его двоюродный братъ по женѣ) разсорились между собой. Безъ всякаго сомнѣнія, я былъ невинной причиной этой ссоры. Однажды я принесъ письмо директору фабрики. Прочитавъ его, онъ воскликнулъ, что мой отецъ оскорбилъ его и что онъ меня выгоняетъ; я ушелъ въ слезахъ, не подозрѣвая своего счастья. Нѣсколько дней спустя кузены успокоились, и мать моя совѣтовала опредѣлить меня снова рабочимъ на фабрику. Не смотря на мои сыновнія чувства, я не могу забыть, что мать моя хотѣла возвратить меня къ этому унизительному положенію, отъ котораго Провидѣніе только что избавило меня! Но отецъ мой объявилъ, что никогда нога моя не будетъ въ этомъ домѣ, и что теперь, когда у него есть деньги, онъ отдастъ меня въ школу. При этомъ словѣ "школа", мнѣ казалось, что предо мной открываются двери рая!".
Въ корреспонденціи Диккенса находимъ мы также слѣдующее мѣсто, касающееся его поступленія въ школу.