"Въ Hampstead Road'ѣ существовало учебное заведеніе нѣкоего Джонса. Отецъ мой послалъ меня къ нему за программой и велѣлъ узнать о цѣнѣ. Когда я пришелъ къ нему, ученики были въ столовой, и г. Джонсъ, въ холщевыхъ рукавахъ, покрывавшихъ руки его отъ локтя по кисть, разрѣзывалъ кушанье. Онъ вышелъ затѣмъ, чтобы принесть мнѣ списокъ его цѣнъ, и высказалъ мнѣ надежду, что я сдѣлаюсь вскорѣ его ученикомъ. Я сдѣлался имъ. Въ семь часовъ утра я вступилъ въ заведеніе г. Джонса экстерномъ. Надъ главнымъ входомъ красовалась надпись, сдѣланная крупными золотыми буквами: "Wellington-House Academy".
Два года пробылъ въ этой школѣ Диккенсъ и покинулъ ее, когда ему было около четырнадцати лѣтъ. Онъ описалъ ее, со всѣми ея обитателями, до мельчайшихъ подробностей, въ очеркѣ, озаглавленномъ "Наша школа", который первоначально былъ помѣщенъ въ основанномъ имъ журналѣ "Hausehold Works" и потомъ вошелъ въ собраніе его сочиненій.
Нѣсколько мѣсяцевъ спустя по выходѣ изъ училища, Диккенсъ поступилъ младшимъ клеркомъ къ одному атторнею, Эдварду Блекмору. Джонъ Форстеръ напечаталъ очень интересное письмо къ нему Блекмора, касающееся молодого клерка. Вотъ что онъ, между прочимъ, пишетъ: "Я зналъ его родителей, и такъ какъ я жилъ въ то время въ Gray's In, они просили меня подыскать ихъ сыну какія-нибудь занятія. Это былъ ребенокъ съ живымъ взглядомъ, съ интеллигентной физіономіей. Я взялъ его къ себѣ младшимъ клеркомъ. Онъ поступилъ въ мою контору въ маѣ 1827 г. и вышелъ изъ нея въ ноябрѣ 1828 г. Я храню какъ драгоцѣнность, конторскую счетную книгу, всю исписанную его рукой и въ которой онъ значится принятымъ на скромное жалованье -- 15 шиллинговъ въ недѣлю. Онъ, должно быть, очень внимательно наблюдалъ все, что происходило въ нашихъ бюро, потому что въ Пиквикскомъ клубѣ и въ Николаѣ Никльби я узналъ нѣкоторые дѣйствительные случаи, обстановкой которымъ служила моя контора. Я едва-ли ошибусь, сказавши, что нѣкоторыя лица въ обоихъ этихъ разсказахъ мои бывшіе кліенты. Его любовь къ театру раздѣлялась другимъ клеркомъ, по имени Поттеромъ, теперь умершимъ. Оба они посѣщали маленькій театрикъ, находившійся въ окрестностяхъ, и даже иногда исполняли тамъ роли. Послѣ того, какъ онъ меня оставилъ, я встрѣчалъ его по временамъ въ судѣ лорда-канцлера, гдѣ онъ дѣлалъ замѣтки, въ качествѣ репортера. Потомъ я потерялъ его изъ виду до появленія его Пиквика".
Желаніе возвыситься, выдвинуться, никогда не покидавшее его среди испытаній его молодости, заставило его посвящать всѣ свои досуги одной изъ самыхъ неблагодарныхъ и трудныхъ наукъ -- стенографіи. Его отецъ получилъ мѣсто репортера въ одномъ изъ второстепенныхъ журналовъ. Чарльзъ, чувствуя инстинктивное влеченіе ко всему, что приближалось къ литературѣ, возъимѣлъ честолюбивое намѣреніе -- сдѣлаться преемникомъ своего отца. Онъ слышалъ, что многіе замѣчательные люди начали съ того, что были парламентскими репортерами. Страшныя трудности этого ремесла не испугали его. "Для того, чтобы достичь полнаго и совершеннаго знанія всѣхъ тайнъ стенографіи, говоритъ онъ гдѣ-то, нужно положить столько же труда, сколько на изученіе шести живыхъ языковъ". Но не смотря ни на что, онъ смѣло погрузился въ эти тайны и одолѣлъ всѣ трудности безъ посторонней помощи. Тогда стенографія была далеко не тѣмъ, что она теперь. Съ тѣхъ поръ ее значительно упростили. Въ Давидѣ Копперфильдѣ, Диккенсъ даетъ намъ понятіе объ этой старой стенографіи: "Различныя измѣненія точекъ, которыя въ одномъ положеніи означаютъ то-то, а въ другомъ совершенно противуположное; удивительныя эксцентричности, которымъ предаются круги; необыкновенныя послѣдствія, которыя влекутъ за собой различные знаки, уподобляющіеся мушинымъ лапкамъ; страшное дѣйствіе помѣщенной не тамъ гдѣ слѣдуетъ, кривой линіи... все это возмущало дни мои и являлось мнѣ въ сновидѣніяхъ"..
Въ то время, какъ и теперь, въ залахъ англійскаго парламента, была трибуна, спеціально предназначенная для репортеровъ прессы и носившая названіе галлереи. Имѣть мѣсто въ этой галллереѣ -- было для каждаго молодого репортера высшей цѣлью его честолюбивыхъ стремленій. Отецъ Диккенса ужъ сидѣлъ тамъ въ качествѣ представителя утренней газеты "The Chronicle", но молодому человѣку пришлось еще много лѣтъ ждать этой чести. Онъ началъ съ судебной стенографіи, и только въ 1831 г. сдѣлался парламентскимъ репортеромъ вечерней газеты "The True Inn". Онъ оставался имъ не долго, ставъ во главѣ стачки стенографовъ, считавшихъ себя недостаточно вознагражденными за своей трудъ этой газетой. Потомъ онъ перешелъ въ "Міггоr of Parliament" и наконецъ уже прочно пристроился къ "Morning Chronicle" -- одной изъ лучшихъ и наиболѣе распространенныхъ газетъ того времени. Ему было тогда 23 года.
Но за нѣсколько мѣсяцевъ передъ тѣмъ произошло въ его жизни событіе, имѣющее для насъ несравненно болѣе важности. Въ 1833 г. въ декабрьской книжкѣ журнала "The old monthly Magazine" появилось первое литературное произведеніе Диккенса -- "Обѣдъ въ аллеѣ тополей". Авторъ самъ разсказываетъ какъ билось его сердце, въ тотъ вечеръ, когда онъ пошелъ опускать свою рукопись "въ темный ящикъ темной конторы, въ глубинѣ темнаго двора". Онъ описалъ намъ также и то волненіе, которое овладѣло имъ, когда его первый разсказъ появился въ печати... "Я удалился, пишетъ онъ, въ Вестминстерскую залу Потерянныхъ шаговъ и оставался тамъ полчаса, ошалѣвшій отъ радости и гордости. Я купилъ книжку журнала въ одномъ магазинѣ, въ Страндѣ, и два года спустя узналъ въ издателѣ, явившемся ко мнѣ съ предложеніемъ, изъ котораго вышелъ Пиквикъ, молодаго человѣка, продавшаго мнѣ тотъ номеръ, гдѣ моя проза имѣла честь впервые предстать передъ публикой".
Между тѣмъ, онъ продолжалъ исполнять свои обязанности политическаго и парламентскаго репортера въ "Morning Chronicle" съ возрастающимъ успѣхомъ. Письма его заключаютъ въ себѣ много интересныхъ и часто забавныхъ подробностей объ этомъ періодѣ его жизни: энергія, дѣятельность и быстрота требовались отъ репортера почти сверхчеловѣческія.
"Никогда журналистъ, пишетъ Диккенсъ, не заставлялъ своихъ патроновъ платить столько денегъ за экспрессы и почтовыя кареты, какъ я. Ахъ! что за люди были эти господа, издатели "Morning Chronicle"! Все было имъ ни по чемъ, -- было-бы только быстро исполнено. Меня шесть разъ вываливали на разстояніи 12 миль,-- они платили за всѣ шесть приключеній. Я залилъ воскомъ свой плащъ, пиша при огромной свѣчѣ въ каретѣ, которую несла пара горячихъ лошадей -- они платили за плащъ, за поломанныя шляпы, за распоротые чемоданы; платили за сломанные экипажи, за обрѣзанныя постромки; платили за все -- кромѣ разбитыхъ череповъ, и главное -- платили съ улыбкой на устахъ, ворча лишь на того, кто не поспѣвалъ. Нынѣшніе стенографы не могутъ себѣ вообразить, что такое была въ то время жизнь парламентскаго репортера. Я часто переписывалъ съ моихъ стенографическихъ замѣтокъ важныя публичныя рѣчи на своихъ согнутыхъ колѣняхъ, при свѣтѣ глухого фонаря, сидя въ почтовой каретѣ, запряженной четверкой и несущейся по дикой, пустынной мѣстности, ночью, съ невѣроятной скоростью 15 миль въ часъ! Въ послѣдній разъ, какъ я ѣздилъ въ Эксетъ, я вошелъ на дворъ замка, чтобы провѣрить мѣстность, гдѣ я стенографировалъ рѣчь Джона Росселя, во время девонширскихъ выборовъ. На этотъ разъ я былъ окруженъ толпой бродягъ, которые бранились между собой и кричали. Дождь лилъ такой, что двое моихъ почтенныхъ собратовъ должны были держать надъ моей записной книжкой развернутый носовой платокъ, уподоблявшійся балдахину, въ религіозныхъ процессіяхъ. Я протеръ свои панталоны, пиша на колѣняхъ на послѣдней скамейкѣ старой галлереи старой палаты общинъ, и натеръ себѣ пятки, стоя на ногахъ въ палатѣ перовъ, гдѣ насъ загоняли въ галлерею, какъ стадо барановъ. Возвращаясь изъ провинціи съ шумныхъ политическихъ собраній въ нетерпѣливую типографію, я былъ вываливаемъ во рвы колымагами всякаго сорта и всякихъ формъ. Я не разъ находился въ ужасномъ томительномъ положеніи посреди ночи, въ двадцати миляхъ отъ Лондона, на болотистой топкой дорогѣ, въ экипажѣ, лишенномъ колесъ, въ обществѣ загнанныхъ лошадей и пьяныхъ почтальоновъ, говоря себѣ, что нужно пріѣхать... пріѣхать во что бы ни стало!.. И (какъ я это дѣлалъ?) я пріѣзжалъ! И всегда былъ принятъ нашимъ милѣйшимъ редакторомъ г. Блэкомъ съ распростертыми объятіями, съ открытымъ сердцемъ; всегда онъ осыпалъ меня комплиментами на своемъ несравенномъ шотландскомъ нарѣчіи. И что-жъ? Въ этой жизни было своего рода обаяніе, и я никогда не забывалъ ея..."
Это тревожное существованіе не мѣшало однако-же сотрудничеству молодого репортера въ журналѣ, принявшемъ его первый литературный опытъ. Съ 1833 по 1835 г. онъ помѣстилъ тамъ еще девять небольшихъ очерковъ, въ которыхъ уже сказывается его будущій геній. Онъ подписывался подъ этими очерками Боцъ (Boz). Это было прозвище, данное въ семейномъ кружкѣ всеобщему любимцу, младшему изъ братьевъ Диккенса, Августу. Во все время своего сотрудничества въ Monthly Magazine, Диккенсъ не получилъ никакого вознагражденія за свои произведенія. Онъ работалъ даромъ, -- изъ чести. Но наконецъ сознавъ свои силы, онъ сказалъ себѣ, что его перо должно приносить ему не одни похвалы. Редакція Monthly Magazine не раздѣляла этого взгляда. Она отказалась платить молодому юмористу; отсюда ссора и окончательный разрывъ, который не принесъ счастья журналу. Нѣсколько мѣсяцевъ спустя онъ прекратился посреди всеобщаго равнодушія.
Почти въ то же самое время издатели "Morning Chronicle", при которой Диккенсъ состоялъ репортеромъ, задумали выпускать вечернее изданіе. Блекъ поручилъ завѣдываніе имъ одному изъ своихъ соотечественниковъ Джоржу Гогарту. Этотъ послѣдній замѣтилъ первые очерки, подписанные "Боцъ". Онъ поспѣшилъ отправиться къ Диккенсу, въ его скромную квартиру, просить для новаго изданія серію эскизовъ, въ родѣ тѣхъ, которые обратили на себя вниманіе Блека. Диккенсъ съ радостью и благодарностью согласился на скромное вознагражденіе, предложенное ему Гогартомъ. Это свиданіе является климатерическимъ пунктомъ въ исторіи молодости Диккенса. Отсюда начинаются настоящіе дебюты великаго романиста на литературномъ поприщѣ; и этому-же свиданію обязанъ онъ тѣмъ, что у него завязались добрыя отношенія съ человѣкомъ, которому суждено было вскорѣ сдѣлаться его тестемъ. Очерки продолжали правильно появляться весь годъ и имѣли большой успѣхъ. О нихъ говорили въ салонахъ и клубахъ. Пресса и критика занималась ими. Подъ маской псевдонима замѣчалась яркая индивидуальность, отъ которой позволительно было ожидать въ будущемъ очень многаго.