Романъ, слѣдовавшій за "Повѣстью о двухъ городахъ" въ журналѣ All the year Round, назывался "Большія Надежды". Это одинъ изъ самыхъ короткихъ и потому самому, можетъ быть, одинъ изъ самыхъ занимательныхъ романовъ Диккенса, читающихся отъ начала до конца съ непрерывнымъ интересомъ. За нѣсколько дней до его появленія Диккенсъ писалъ Форстеру:
"Романъ будетъ написанъ отъ перваго лица, и впродолженіи первыхъ трехъ номеровъ герой является ребенкомъ, какъ Давидъ Копперфильдъ. Теперь вы не пожалуетесь на недостатокъ юмора, какъ въ "Двухъ городахъ". Мнѣ кажется, что вступленіе будетъ очень забавно. Я ставлю въ постоянныя отношенія ребенка и добраго парня -- почти дурака"...
Замѣчательно то, что, изображая во второй разъ дѣтство мальчика, Диккенсъ нисколько не повторяется. Молодой Пипъ ничѣмъ не напоминаетъ молодого Давида, хотя онъ также бѣденъ, также несчастенъ и обладаетъ такимъ же нѣжнымъ сердцемъ, какъ тотъ. Впослѣдствіи Давидъ будетъ обязанъ силой своего характера, испытаніямъ, перенесеннымъ имъ; а Пипа испортитъ и избалуетъ неожиданно, счастье. Каторжникъ, бѣжавшій съ чатамскихъ доковъ, встрѣчаетъ ребенка, наводитъ на него страхъ и заставляетъ его воровать для того, чтобы тотъ носилъ ему пищу и добылъ пилу, которой онъ хочетъ перепилить свои кандалы. Каторжникъ снова пойманъ и его ссылаютъ; но онъ уноситъ въ сердцѣ своемъ такую благодарность къ ребенку, что рѣшается сдѣлать изъ него богатаго человѣка и джентльмена. Онъ богатъ, и поручаетъ адвокату, защищавшему его передъ судомъ, заботиться о воспитаніи Пипа и ежегодно выдавать ему значительную сумму денегъ. Пипъ воображаетъ, что онъ обязанъ этимъ одной старой дамѣ, милліонеркѣ и бездѣтной. Онъ думаетъ, что она хочетъ сдѣлать его своимъ наслѣдникомъ. Въ этомъ и заключаются "большія надежды" (Great Expectation). Но каторжникъ не выдерживаетъ; онъ, съ опасностью жизни, возвращается, чтобы взглянуть на молодого джентльмена -- свое созданіе. Онъ открывается юношѣ, который съ ужасомъ узнаетъ, что благодѣтель его преступникъ, каторжникъ; честная натура просыпается въ немъ. Состояніе каторжника дало ему возможность создать себѣ независимое положеніе. Онъ будетъ работать, пока не возвратитъ всѣхъ денегъ, полученныхъ имъ отъ адвоката. Но прежде всего -- онъ считаетъ себя обязаннымъ, съ своей стороны, сдѣлать все возможное для того, чтобы спасти отъ строгости правосудія этого человѣка, который -- преступенъ-ли онъ или невиненъ -- любилъ его, былъ ему преданъ и спасъ его отъ нищеты и невѣжества. Кто читалъ "Большія надежды", тотъ конечно не забылъ этихъ удивительныхъ страницъ, гдѣ Диккенсъ описываетъ бѣгство несчастнаго каторжника; эту охоту на человѣка на мрачныхъ волнахъ Темзы, эту борьбу между преступленіемъ и правосудіемъ, эту дикую страсть каторжника къ своему пріемышу и невольное уваженіе послѣдняго къ своему странному спутнику,-- уваженіе, смѣшанное съ ужасомъ... все это изображено съ интенсивностью и реализмомъ, отъ которыхъ дрожь пробѣгаетъ по тѣлу. Полицейскіе агенты овладѣваютъ наконецъ каторжникомъ; но нечувствительный къ ихъ грубости -- онъ бросаетъ послѣдній взглядъ на того, кого онъ извлекъ изъ ничтожества. Превосходно также въ началѣ романа -- это поэтическое описаніе безконечныхъ унылыхъ болотъ, гдѣ скрывается каторжникъ и куда мальчикъ приноситъ ему пищу...
Вслѣдъ за этимъ романомъ въ "All the year Round" началось печатаніе новаго произведенія Бульвера, что дало возможность
Диккенсу отдохнуть на нѣкоторое время. "Съ тѣхъ поръ, какъ я кончилъ романъ свой, пишетъ онъ, я чувствую страшныя боли въ одной сторонѣ моего тѣла. Мнѣ необходимо довольно продолжительное far niente". Но вообразить себѣ, что Диккенсъ можетъ долгое время оставаться въ бездѣйствіи, значило бы не знать его. Вотъ что онъ называетъ отдыхомъ:
"Каждый день, впродолженіи двухъ или трехъ часовъ, я подготовляю свою новую серію публичныхъ лекцій. Большого труда стоило мнѣ передѣлать въ одинъ непрерывный разсказъ Копперфильда. Мнѣ кажется, это должно имѣть большой успѣхъ. Я обработалъ также сцены изъ Николая Никльби, въ іоркширской школѣ и думаю, что Сквирсъ, Джонъ Брауди и Ко произведутъ довольно комическій эффектъ. Наконецъ я приготовилъ очерки личностей бастильскаго узника изъ "Двухъ городовъ", и карлика изъ "Рождественской сказки".
Въ ноябрѣ Диккенсъ присутствовалъ на свадьбѣ своего старшаго сына, нынѣшняго редактора All the year Round. Онъ женился на дочери мистера Эванса, который вмѣстѣ съ Бредбюри былъ въ продолженіи долгихъ лѣтъ издателемъ сочиненій великаго юмориста. Домъ Бредбюри и Эвансъ извѣстенъ еще въ другомъ отношеніи. Въ его бюро основанъ былъ полвѣка назадъ знаменитѣйшій сатирическій журналъ Великобританіи -- Пончъ.
Конецъ 1861 г. и первая половина 1862 были посвящены второй серіи чтеній, въ англійскихъ городахъ, съ нѣкоторыми промежутками отдыха въ Гэдшиллѣ.
Между "Большими надеждами" и "Нашимъ общимъ другомъ" т. е. между 1861--64 годами Диккенсъ напечаталъ въ своемъ журналѣ цѣлый рядъ юмористическихъ очерковъ подъ названіемъ: "The uncommercial Traveller", потомъ три "Рождественскихъ сказки" и наконецъ, нѣсколько коротенькихъ новеллъ и эскизовъ, напоминающихъ его первую манеру. Въ концѣ 1863 г., наканунѣ Рождества, Диккенсъ испыталъ большое огорченіе. Онъ узналъ о внезапной смерти своего собрата, великаго романиста Тэккерея, бывшаго въ теченіи многихъ лѣтъ его сподвижникомъ и другомъ.
"Я увидѣлъ его въ первый разъ -- писалъ онъ нѣсколько дней спустя -- двадцать восемь лѣтъ тому назадъ въ редакціи "Cornhills Magazine". Онъ хотѣлъ иллюстрировать мною книгу, которой я дебютировалъ; а въ послѣдній разъ мы встрѣтились съ нимъ недавно въ Атенеумъ-клубѣ. Онъ сказалъ мнѣ, что пролежалъ три дни въ постели и что собирался испытать новое средство, которое описалъ мнѣ смѣясь. Онъ былъ веселъ и имѣлъ здоровый видъ. Вскорѣ -- онъ умеръ. Въ памяти моей этотъ долгій промежутокъ времени между нашими первыми и послѣдними свиданіями, запечатлѣли многочисленные эпизоды,-- гдѣ онъ проявлялъ свой удивительный юморъ, свою необычайную экстравагантность, не мѣшавшіе ему быть вмѣстѣ съ тѣмъ очень кроткимъ, при случаѣ серьезнымъ и всегда чрезвычайно милымъ съ дѣтьми. Никто болѣе меня не убѣжденъ въ его добротѣ и великодушіи. Не время теперь говорить объ его книгахъ, объ его знаніи человѣческаго сердца, объ его способности подмѣчать наши слабости, объ его блестящемъ умѣ хроникера, объ его оригинальности какъ поэта и объ его удивительномъ умѣньи владѣть нашимъ англійскимъ языкомъ; но у меня передъ глазами вся написанная имъ часть его послѣдняго романа, и скорбь, которую я ощущалъ, пробѣгая эти страницы, такъ же сильна, какъ мое убѣжденіе, что въ часъ, когда его похитила смерть, онъ сохранялъ всю свою умственную силу и бодрость. Послѣднія слова, исправленныя имъ въ корректурѣ, были слѣдующія: "И сердце мое затрепетало отъ невыразимаго блаженства". О, дай-то Богъ, чтобы въ эту рождественскую ночь, когда отяжелѣвшая голова его опустилась на подушки и онъ поднялъ обѣ руки свои къ небу, о, дай-то Богъ, чтобы въ этотъ торжественный спокойный мигъ, сознаніе исполненнаго долга и вѣра въ христіанское безсмертіе точно также заставили его сердце "затрепетаться отъ невыразимаго блаженства"...